Александра Митина – «Отражения: эссе о том, что внутри» (страница 2)

Его навеки мина забрала.

Как сам он на «Катюше» легендарной

Прошёл войну, врагу вселяя страх.

Войну прошел! До самого Берлина!

И брат Филипп шёл следом в спецвойсках.

Про Курскую дугу, про оцепление —

Без ужаса, но честно, без прикрас.

Про голод, про потери, про лишения

Мы деда Вани слушали рассказ.

Так знайте!

Никто не подменит нам верных традиций:

Нам есть кого помнить! Нам есть чем гордиться!

Станислав Приленский.

Строчка «Нам есть кого помнить! Нам есть чем гордиться!» звучит сегодня, как пароль. Это ответ тем, кто пытается переписать историю, кто принижает подвиг ветеранов. Станислав, как и Михаил Исаевич, доказывает: поэзия на войне не умолкает. Она становится оружием, потому что убить в русском человеке способность к стиху так же невозможно, как убить его душу.

Мы часто ищем сложные определения для героизма. Но глядя на путь Михаила Исаевича Танича, слыша голос Станислава Приленского, понимаешь: героизм это просто верность. Верность памяти, верность долгу, верность товарищу.

Война это всегда трагедия. У неё нет хороших концовок, потому что её цена - человеческая жизнь. Но в этой трагедии открывается величайшая высота человеческого духа. Тот, кто прошел 1418 дней Великой Отечественной, и тот, кто сегодня стоит на передовой, смотрят на нас с вами с одной надеждой: чтобы мы помнили.

В канун 9 мая мы снимаем шляпы перед ветеранами, которые уходят всё дальше в вечность. Мы кланяемся парням СВО, которые продолжают их дело. И мы благодарим поэтов, таких как,Михаил Исаевич Танич и Станислав Приленский, которые в самом аду находят слова, чтобы сказать: «Жизнь побеждает смерть. Правда побеждает ложь. Россия была, есть и будет».

С Днём Победы. Никто не забыт, ничто не забыто!

Пискарёвский мемориал

Я давно хотела сюда прийти. Не как турист,как человек, которому нужно поклониться. И вот я здесь. Ещё на входе — музыка. Она не громкая, не парадная. Она,как дыхание земли, как стон, который замер в воздухе на восемьдесят с лишним лет. С первого шага сердце перестаёт биться ровно: оно начинает слушать.

Передо мной — длинная, как сама боль, аллея. По бокам — холмы. Ровные, молчаливые, укрытые травой и цветами. Под каждым из них — тысячи. 420 тысяч жителей Ленинграда. 70 тысяч воинов. Это не цифры. Это матери, которые не дождались. Дети, которые не выросли. Люди, у которых последним словом было имя того, кого они уже не могли спасти.

В западной части — могила моряков с крейсера «Киров». 24 апреля 1942 года. Операция «Айсштосс». Лёд на Неве ещё держал корабли, а немецкие лётчики уже знали: утопить «Киров» — значит, вырвать сердце у обороны Ленинграда. Не получилось. Крейсер выжил. Но 86 человек остались здесь — на Пискарёвском, в братской могиле с силуэтом корабля и дубовыми листьями на камне. Я стою и не могу отвести взгляд. Мне кажется, я слышу воду за бортом — ту самую, невскую, ледяную. И тишину после взрыва.

Внутри разрывается всё. Слёзы приходят сами — не просишь их, не ждёшь. Они просто есть. Как этот вечный огонь у подножия монумента. Женщина-Родина идёт по граниту. В руках у неё дубовые листья — символ памяти. Она не плачет. Она выше слёз. Но когда смотришь на неё, плачешь ты.

И вдруг — жизнь. У пруда. Там, где, кажется, даже воздух навсегда пропитан горем, плавают два белых лебедя. А с ними — утки, чайка. Они не знают блокады. Они не слышали 125 граммов хлеба и 900 дней тьмы. Они просто живут здесь — на этой земле, которая помнит всё. И это чудо. Потому что жизнь и смерть никогда не были дальше друг от друга, чем на этом пруду.

В жилах кровь стынет. А потом — греет. Потому что ты понимаешь: ты пришла. Ты вспомнила. И пока мы ходим по этой аллее, пока мы произносим их имена про себя, пока стоим у огня и смотрим на лебедей — они живы. Не в граните. В нас.

Пискарёвский мемориал это не кладбище. Это место, где человек становится честнее. Где музыка играет одна и та же — для всех. Где невозможно уйти прежним. И зачем возвращаться прежней? Лучше уж с сердцем, которое умеет разрываться и помнить.

Каруза

Я до сих пор не могу прийти в себя после этого фильма. Слёзы подступают каждый раз, стоит только вспомнить. Я ревела почти полтора часа. А в какие-то моменты сквозь слёзы смеялась — потому что даже в аду есть место для детского смеха и лёгкости. Но это потом.

Сначала был страх. Я боялась идти на фильм «Каруза». Очень боялась. Война для меня — это всегда боль, которая не заживает до конца. А блокада Ленинграда это за гранью человеческого понимания. И собака. Я с детства люблю животных той странной, щемящей любовью, когда ты чувствуешь чужую боль как свою. И думать о том, что им, четвероногим, довелось пережить в те страшные годы, просто разрывает сердце. Поэтому я шла в кинотеатр почти с ужасом. Но оказалось, что «Каруза» — не про боль. Она про нечто гораздо более важное.

1939 год. Маленькому мальчику Мите дарят щенка. Тот получает имя Каруза — громкое, почти оперное, смешное для такого комочка шерсти. Они растут вместе. И это счастье — то самое довоенное, беззаботное, полное солнца и реки, и мокрого носа, который тычется в ладонь. А потом начинается война.

Голод. Холод. Отчаяние, которое тяжелее любого груза. И собака, почуяв страдания своих людей, делает невозможное — идёт через минное поле за едой. Просто чтобы хозяева не умерли. Потом мальчик начинает ходить с ней. Так начинается их история — маленькая, почти невероятная и одновременно такая правдивая, что захватывает дух.

Режиссёр Иван Харатьян не кричит. Он снимает тихо, внимательно, с какой-то особой нежностью к героям. Актёры — Светлана Иванова, Марк-Малик Мурашкин, Александр Балуев — не играют. Они живут в этой промёрзшей, голодной реальности, и ты веришь каждому их взгляду, каждой сбивчивой фразе, каждой долгой паузе. Особенно мальчик. Марк-Малик играет так, что забываешь, где камера.

И есть сцена, которая навсегда врезалась в память. Страшный обстрел. Дети дотаскивают раненого Карузо до самого дома, и вот уже на пороге, обессиленный, Митя падает на землю. К нему подбегают взрослые — врач, родители. «Кто ранен? Кому помочь?» — спрашивают они сквозь шум в ушах мальчика. А он, глотая слёзы, последним дыханием выдыхает: «Спасите Карузу…»

В этот момент сердце разрывается на тысячи кусочков. Он — маленький, измождённый, сама на грани жизни и смерти — думает не о себе. Только о нём. О том, кто столько раз спасал их. О друге, для которого не нужно слов. Это момент настоящей, абсолютной преданности, которая сильнее инстинкта самосохранения.

А потом, когда фильм закончился, я сидела в темноте зала и думала о реальных собаках войны. Ведь Каруза — собирательный образ, сплав тысяч судеб.

Вот Джульбарс, который за годы войны нашёл семь тысяч мин. Его несли на параде Победы на шинели Сталина — раненого, но великого. Вот Мухтар, санитар, спасший четыреста раненых — и каждый раз вытаскивал их с поля боя, рискуя собой. Вот Дик, колли, который обнаружил двухтонный фугас в Павловском дворце за час до взрыва. И тысячи других — безвестных, без имён, просто спасших тех, кого любили.

Это кино — напоминание. О том, что верность не знает границ. О том, что любовь может быть безмолвной, но от этого только громче. О том, что иногда самые сильные ангелы — те, у кого вместо крыльев лапы.

Выйдя из зала, я погладила свою собаку и подумала: какое это счастье — просто любить их. Просто беречь. Каждое утро, каждую прогулку, каждый взгляд, полный немой, абсолютной преданности. Они отдают нам себя без остатка. И наш долг — стать для них тем же самым.

Сходите на фильм «Каруза». Обязательно. А потом вернитесь домой, обнимите своего четвероногого друга и поблагодарите судьбу за то, что вы вместе. В мирное время. Под мирным небом.

Подольские курсанты

Я откладывала этот фильм. Знала, что будет тяжело. Знала — и всё равно не была готова.

«Подольские курсанты». Два часа шестнадцать минут боли, которая не уходит после титров, а остаётся где-то под рёбрами, комом, который не проглотить.

Я стояла когда-то в зале «Битва за Москву» в Музее Победы. Диорамы, витрины, письма, гильзы. Фигуры мальчишек в гимнастёрках — застывшие, навсегда. Тогда я ещё не знала их имён. Знала только цифры: октябрь сорок первого, Ильинский рубеж, три с половиной тысячи курсантов. Вчерашние школьники. Вместо лекций — окопы. Вместо дома — война. Двенадцать дней они держали оборону против танков. Из трёх с половиной тысяч вернулись меньше тысячи.

Фильм оживил эти цифры. Оживил так, что хочется закрыть глаза, но нельзя. Мальчишки падают в глину лицами. Они не герои с плакатов — они испуганные, неумелые, живые. Командиры срывают голос, потому что по-другому нельзя. Сергей Безруков в роли капитана Старчака — за ним идёшь. Молодые актёры — Артём Губин, Игорь Юдин — играют не солдат, а тех, кто ещё вчера писал письма домой и не знал, как пахнет кровь и пороховая гарь.

Я сидела и сжимала кулаки. Слёзы не вытирала — их было слишком много. Не стыдно плакать перед такой правдой.

Потом я выключила телевизор. В комнате стало тихо. А в голове всё ещё стреляли, падали, вставали. И не вставали уже никогда.