Александра Метальникова – Вавилонавтика. 2.0 (страница 10)
– Вы прослушали, я так и подумал, – прерывает он нас, – Выходите к доске, я дам прочитать условие. Здесь лучше думается о теме урока.
Улыбки уже меньше, а строгости больше. Залеталась я в облаках? Я выхожу, Лара меня пропускает. Остальные замирают, показательная порка отличницы (а здесь я тоже отличница?) всегда захватывающее событие. Он даёт мне условие. Я пробегаю его глазами. Вроде бы просто? Или где-то подвох, Денис Алексеевич? Просто хотите, чтобы я постояла тут, с Вами? Я постою, с удовольствием. Почувствую Ваше тепло. К тому же я обожаю мел и доски с зелёным стеклом, сколько лет я на них не писала…
Я читаю условие ещё раз, другой, вопросительно смотрю на него. Он показывает глазами на доску, уже более спокойно. Поворачивается к классу:
– Ребята, садитесь за компьютеры, а я пройду, посмотрю.
Вот так! А я, значит, стой у доски, чтобы все любовались. Ай-яй, Денис Алексеевич, за что же Вы так со мной? Или мы как раз для этого здесь? Дисциплина, это вот всё? Тренировка внимания? Смирение, дорогая, смирение…
Пока я думаю, мел порхает над доской. Мне понятно уже, какая схема решения, теперь только записать всю её красоту, скобки, скобки, переменная, скобки, скобки, переменная, ещё одна, сравнить их, первую записать в базу, сравнить первую и вторую, записать результат сравнения… К низу доски приходится мельчить, строки не влезают до конца, но всё-таки мне удаётся с грехом пополам втиснуть последний <END> и повернуться с победной улыбкой.
Он стоит у задней стены класса и смотрит на меня. Всё так же крепко поставлены ноги, борцовская стойка, я узнаю её, и это ощущение: «никто не сдвинет меня с места, если я не сдвинусь сам». А если я разбегусь сейчас и прыгну Вам на шею, Денис Алексеевич, как это будет? Поколеблется Ваше олимпийское спокойствие? Как потеряют дар речи мои одноклассники… а может, среди них и нету живых людей, одни аватары Вавилона, и эта сцена – только для нас двоих?
В Вавилоне, и то – эта вечная оглядка на других людей! А как же они, бедняжки, будут потом с этим жить… Но как с этой оглядкой играть свой жребий максимально и до конца? Я не знаю.
Выход в окно чреват переломами ног. Или шеи. Но иногда те, кто вышел, могут взлететь. Только как бы заранее знать, чем дело кончится, чем сердце успокоится. К сердцу прижмёт или к чёрту пошлёт…
Я думаю всё это – и просто смотрю на него.
За окнами осень, желтеет листва карагачей, местами краснеют клёны и солнце трогает их осторожной, уже не такой жаркой лапкой… Небо синеет до дрожи, как смогли передать этот цвет? Мои одноклассники пыхтят над клавиатурами, кто-то смотрит на доску, а он – на меня. И я смотрю на него, и сердце колотится, только уже не в горле, а там, где оно должно быть – в грудной клетке. И ему хорошо.
Сердцу очень хорошо, что мы смотрим друг на друга вот так: через парты, ряды, поверх всех склонённых голов. Не прячемся друг от друга. Не делаем вид, что чужие. Меня охватывает очень странное чувство, но я знаю его, так бывало не раз и не два: приятие и притяжение к другому человеку, такое сильное, необоримое, как если бы нашлась забытая нога или рука! И как после этого вновь отпустить её вдаль?
Он смотрит на меня тоже и улыбается. Говорит:
– Вам нравится, как получилось?
Какой странный вопрос для учителя. Некоторые оборачиваются, посмотреть на него. Тоже смотрю с недоумением несколько мгновений, потом оглядываюсь на доску, с большим трудом собираюсь с мыслями. Сердце всё ещё бьётся так сильно.
И вдруг понимаю, что можно решить и ещё проще, в пять строк! Я стираю размашисто всё с доски и пишу, пишу быстро, легко, меня захватывает это ощущение открытия, озарения, вдохновения – оно такое приятное… Почти как влюблённость? А если ещё их смешать, да не взбалтывать…
Когда я оборачиваюсь, он идёт по классу ко мне, заглядывает в экраны, не глядит на меня. Я жду, предвкушаю. И тут звенит звонок. Он не дошёл до меня полтора метра. Поворачивается ко всем (и эта устойчивость позы, я вижу её, и чувствую снова так явно!) и говорит:
– Домашнее задание: придумать ещё один вариант решения, чем короче, тем лучше. Вариант с доски приниматься не будет.
Ловлю мимолётное разочарование, а где мой триумф? Ведь я придумала такое классное решение! Почему бы не сделать его эталонным? Для всех? Пусть копируют!
Он кивает первым выбегающим, потом говорит мне:
– Пожалуйста, останьтесь на пару минут.
Чёрт, я-то всё думала, что же ещё не так – мы на Вы! Так мало учителей бывают на Вы с учениками… но сейчас это так естественно. И так приятно. Как поцелуй руки при встрече. Как обняться после долгой разлуки. Боже, как мне его не хватало! Но нет, не об этом сейчас. Вот он, здесь. Наслаждаюсь, пока могу!
Я только чуть отошла от доски, чтобы ему было видно всё вместе, все строки. Жду с замиранием сердца, что он скажет. Похвалит? Поругает? К сердцу прижмёт? К чёрту пошлёт? Гадания по ромашке. И сердце замирало на нежных беззащитных лепестках. И невозможно было предсказать исход. Только верить. Как и сейчас.
Все выходят из класса. Он смотрит на доску, внимательно. Он в метре от меня. Я жду восторгов, очень жду. И тут он говорит:
– Вы можете придумать и другое решение.
– Но… – я аж теряю дар речи! Ведь это отличное решение! Лучшее!
– Подумайте, я уверен, Вы сможете, – он улыбается еле заметно, глазами.
Сначала разочарование – ведь это решение классное, я это знаю! Чувствую! А потом радость – я могу ещё лучше, и он признал это! Я умница! И я хочу, чтобы он признал это вслух! А лучше всего – при всём классе!
Но потом вдруг – спокойствие. Да, я придумала так. Решила задачку. И неважно, что скажет он, ведь его задача другая. Может, ему нужно меня приструнить, я ведь всегда была та ещё знайка. Зазнайка… А может быть, ему нужно, чтобы все дошли до ответа своим умом. И я не помогла ему, опередив всех своим буйным прорывом…
Ну и ладно, думаю я. Моя задача – это моя задача. Услышать себя и понять. Оформить прозрение в слова. А его задача – это его задача. И я не буду ему мешать.
«А что если я возьму его за руку?» – мелькает шкодная мысль. Или обниму его? И кто-то застукает нас! Всё, скандал, у нас в школе такого не было и близко! Как мне сказать ему всё, ничего не сказав, показать, что я чувствую – и сочувствую?
– Спасибо, Денис Александрович. Я подумаю. Очень надеюсь, что Вам понравится в нашей школе, – говорю я, отряхивая руки от мела.
Возвращаюсь на место, собираю тетрадку и ручку в мой любимый кожзамный рюкзак (сколько же лет прошло!). Он что-то пишет в журнал, отвечает:
– Я тоже надеюсь, – закрывает его и протягивает мне. Улыбается. А, я должна отнести его на следующий урок. И я беру журнал. И вдруг понимаю, насколько же мне всё равно, какую оценку поставил он мне, и поставил ли вовсе. Не в оценке дело. И не было никогда. Дело в том, чтобы решить свою собственную задачу. А ещё дело в нас. В том, как он смотрит на меня сейчас. И как мне становится невыносимо тепло…
Но я говорю «до свидания» и выхожу. И недосказанность повисает в воздухе. Среди, пусть и тёплых, но всё же несказанных слов. Я делаю машинально всего пару-тройку шагов, поднимаю глаза от своих ботинок – и вижу, что надвигается на меня. Наш карманный тиран и локальный деспот Женечка Пилипенко.
Как хорошо я помню эти золотистые кудряшки! И ярко-алые губы, которые с лёгкостью изрыгали такие ругательства, что у меня уши вяли. Чертёнок с ангельским лицом… Он ниже меня на две головы, но мастер ущипнуть до синяка, дёрнуть за прядь волос так, чтобы до слёз, или самое унизительное: просто замахнуться рукой на меня так лихо, чтоб я съёжилась в уголке и вжалась в стенку. Боюсь его, надо же, я его до сих пор боюсь!
Застываю на месте, держась за журнал и закусывая губу. В коридорчике никого нет – на удивление, здесь обычно толпа народу, тут же столовая! В огромные окна бьёт солнце. Это мой любимый уголок во всей школе, и тут – Пилипенко, и я опять прилипаю к стене.
И вдруг, по наитию отправляю неслышный зов через стену класса, отчаянную мольбу: «Пожалуйста, услышьте меня! Пожалуйста, мне очень нужна Ваша помощь!». А Женечка тем временем направляется прямо ко мне и уже поднимает руку, чтобы ударить или ущипнуть…
И тут, о чудо! За спиной открывается шире, потом закрывается дверь, поворачивается ключ. Пилипенко смотрит мне за спину, кривит губы, опускает руку, резко меняет траекторию. Обходит меня по кривой дуге, за толстой колонной.
Я оборачиваюсь и вижу, как Денис Алексеевич смотрит на меня непонимающе: с чего я до сих пор стою тут в коридоре, с журналом, прижавшись к стене? Оглядывается, видит Пилипенко в дверях столовой. Смотрит опять на меня, вопросительно, но и тепло. И я чувствую эту устойчивость. «Никто не сдвинет меня отсюда, если я сам не сойду. Никто не сделает плохого в моём присутствии. Никому, и особенно – Вам».
Такого не было со мной, мне кажется, никогда. Никто не защищал меня. Никто не обещал кого-нибудь из-за меня побить. И никакие хулиганы или клеветники не были достаточным поводом… Помню записку, которую получила классе в третьем – вокруг слов «Яра дура» было написано рукой другого мальчика «Я люблю тебя», но ведь «Яра дура» перечёркнуто не было, нет… Что уж говорить о Пилипенко? О Максе Онейченко? О бесконечной истории вытачивания острот на моём слишком вспыльчивом сердце?