Александра Ланина – Злотов. Охота на беса (страница 7)

– Как я рад тебя видеть! Что ж ты не предупредил! Лиза! – кричит он девчушке-служанке у крыльца дома. – Беги скажи, что Арсений приехал!

Та действительно убегает в дом, будто ветром сдуло; Петр отстраняется на расстояние вытянутой руки и рассматривает Арсения с улыбкой, тот рассматривает его в ответ. Десять лет ни для кого из них не прошли даром – Петр возмужал, из порывистого мальчишки превратился в статного мужчину, который, правда, свою порывистость трепетно сохранил. В последний раз они встречались после смерти Насти, с тех пор общались только письмами, но и по ним Арсений видел, как Петр растет и мужает.

Он очень похож на Настю, в который раз с грустной нежностью думает Злотов. И в то же время – совсем, по-мужски не похож.

– Идем же в дом, маменька будет рада, и батюшка тоже, – тараторит между тем Петр и, вскинув взгляд, радостно улыбается. – Федор, здравствуй! Заканчивай здесь и тоже приходи.

– Доброго здоровьечка, Петр Дмитриевич, – гудит в густую бороду денщик, улыбаясь ему в ответ.

– Идем-идем. – Петр обхватывает Арсения за плечи и подталкивает к дому – крепкому, солнечному, утопающему в зелени, такому не похожему на поместье князей Злотовых; Арсений подчиняется, тоже едва заметно улыбаясь. А Петр все тараторит: – А я как знал, веришь? Не иначе Бог меня надоумил! Дай, думаю, заеду к родителям в свободный день, давно не бывал. И ты приехал, вот так подарок! Ты ведь останешься?

Арсений молча качает головой.

– У тебя дел невпроворот, должно быть, – понимающе кивает Петр и едва не в спину подталкивает его вверх по лестнице, сам поднимается следом, прихрамывая и цепляясь за перила. – Шутка ли – стать старшим в роду! Я уж столько наслушался про тебя по министерским коридорам, не знал, куда спрятаться…

– Да дай же ты хоть слово человеку вставить, тараторка, – смеется рядом теплый голос, и Арсений, задержавшийся на лестнице в ожидании Петра, поднимает взгляд. На крыльце стоят старшие Березины – Мария Николаевна и Дмитрий Филиппович, и смотрят на него с такой нежностью, что у Злотова болит в груди. Не Узы болят – сердце.

Ему всегда кажется, что он этой нежности не заслужил.

– Мама, папа, – кланяется Арсений привычно сдержанно – хорошо зная, что никто его за эту сдержанность не осудит. – Рад видеть вас в добром здравии.

Дмитрий Филиппович усмехается в усы, а Мария Николаевна с улыбкой протягивает ему руки.

– Иди же сюда.

Обнимая ее, маленькую, хрупкую, но такую по-женски сильную, чувствуя, как гладит и похлопывает его по спине Дмитрий Филиппович, как держит его за плечо Петр, – Арсений снова и снова клянется себе, что никогда больше не принесет боль в этот дом.

Потому что именно здесь, а не в родовом поместье Злотовых, живет его семья.

Березины по сей день остаются для него загадкой. Дворяне Малого круга, простые помещики, они хоть и не бедствуют, но небогаты. Дмитрий Филиппович вышел в отставку с военной службы в чине полковника и даже Крымскую застал едва-едва, получив ранение в первые дни и выбыв из строя; когда Мария Николаевна выходила за него замуж, ее род уже был на грани разорения, и большого приданого за ней не дали. Впрочем, полковник Березин приданому и взгляда не уделил, говорили, со своей Марьюшки он глаз не сводил что до свадьбы, что после. Тихие, скромные, любящие друг друга, теплые и добрые, гостеприимные и открытые – такими Арсений впервые увидел чету Березиных и такими видел их до сих пор.

Как эти люди смогли воспитать Настю – для него тайна. И не только воспитать, но и отпустить, когда она заявила, что отправляется на Крымскую сестрой милосердия. Откуда у них столько сил? И откуда набралось у Насти жестокости – заставить их так волноваться?..

Арсений думает об этом каждый раз, когда видит их, и ответа не находит. Наверное, Настя и сама его не знала.

Впрочем, что-то, видимо, правильно делали тихие помещики Березины, воспитывая своих детей – потому что росли они все как один порывистые, упрямые и готовые всему миру бросать вызов, если считают, что правы. Такой была Настя; таким вырос Петр, на пять лет ее младше. Ему на роду написано было стать военным, пойти по стопам отца, но не вышло – в десять лет телега перешибла ему ногу, и с тех пор он хромал; тогда Петр отправился покорять вершины государственной службы и, кажется, преуспел. Да и младшая дочь, Анюта, по слухам, такая же красивая и своенравная, как старшая сестра, которую она почти не знала, демонстрировала березинский характер – правда, уже в своей семье. Твердой маленькой ручкой она правила большим домом барона де Майре, оттеснив слишком властную свекровь, покорив сердца многочисленной новой родни и без зазрения совести вертя обожающим ее мужем.

Арсений с усмешкой думает, что Настя вертела им точно так же. И понимает барона де Майре как никто.

Березины стали для него домом, семьей, которой он, нелюбимый ребенок, полжизни проживший в казармах, раньше не знал. Они приняли его без вопросов, сразу, когда Настя его привела, и до сих пор так же без вопросов любили, считали еще одним сыном. Даже после всей той боли, которую он им принес.

Они принесли – вместе с Настей.

Что было особенного в их, березинском, характере? Что таилось за этой любовью, добродушием, жизнью, наполненной тихой семейной радостью? Арсений не знает. Но это, особенное, березинское, всегда проявляется вдруг тогда, когда меньше всего этого ждешь.

Не ждали, должно быть, чиновники охранки, что тихий отставной полковник Березин встряхнет все свои связи – и ошибочно арестованный ими Арсений Злотов останется жив.

Не ждал и Арсений, что после всего – тюрьмы, допросов, позора, ссылки – полковник Березин придет его проводить на перрон. Ни на что не посмотрит – ни на позор, ни на ссылку, стряхнет возмущенные взгляды, как пыль с эполет, поведя плечом, и только будет вертеть Арсения перед собой, проверяя, не забыл ли чего.

– Ваше высокоблагородие… – начал тогда Злотов. Разжалованный в унтеры, он не мог обратиться иначе.

– Отставить, – мягко покачал головой на это Березин. – Я для тебя от века и до смерти отец. Как поняли, каптенармус Злотов?

Арсений только кивнул тогда – горло как склеило. Березин с доброй усмешкой похлопал его по плечу и обнял.

– Береги себя, – попросил он и добавил тише: – И ее береги.

…А Арсений не сберег.

И не ждал – ничего не ждал. Ни того, что Березины как-то прорвутся на Кавказ, всей семьей приедут, узнав о смерти Насти – и это в шестидесятом году, в самые бои!.. Ни того, что они, потерявшие дочь и сестру, ни словом, ни взглядом его не обвинят. Арсений тогда сам на себя похож не был: раздавленный горем, с трудом удерживающий Узы, он стал еще молчаливее и не мог подарить в ответ ни тепла, ни признательности, не мог повиниться даже, покаяться перед ними – так отупело застыло все у него внутри. И они – они! – его утешали, держали всей семьей и раз за разом вслед за Настей просили: живи, Арсений. Только живи.

Наверное, понимали своими чуткими березинскими сердцами: после смерти Насти они остались друг у друга – а у Арсения не осталось никого.

И они эту пустоту взялись наполнять, как могли: письмами, подарками к праздникам, посылками с домашним вареньем. Детскими рисунками, когда у Петра и Анюты появились свои дети. Открытками с засушенными цветами. Вязаными носками и шарфами, вышитыми платками. Во всем Кабардинском полку не было, наверное, офицера, который получал бы посылки чаще, чем каптенармус Злотов. И все это – письма, посылки, открытки, платки – в конце концов сделало свое дело: намертво пришило его к земле.

Федор и Настя спасли его в ночь, когда проявились Узы. Семья Березиных не позволила сдаться – ни на миг за все десять лет.

Они смеются, тормошат его, привычно молчаливого, усаживают за стол – и вот он уже, сам не заметив, негромко рассказывает о жизни в полку, о сослуживцах, о делах, пересказывает гуляющие по армии анекдоты, прихлебывая душистый чай из широкой простенькой чашки. О боях не говорит – не хочет тревожить, и Дмитрий Филиппович одобрительно смотрит на него через стол; да и боев, по совести, в последнее время мало. После покорения Западного Кавказа война считалась законченной, хотя стычки по-прежнему случались, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что происходило еще десять лет назад. Так что Арсений не говорит о неважном – зато много слушает.

Петр, похоже, и сам приехал к родителям вот только что – говорит и говорит, рассказывая о жизни, о жене, о детях, смеется, тараторя; Арсений, чуть наклонив голову набок, задумчиво щурится. В том, как Петр обходит тему службы, он видит те же причины, которые заставляют его молчать о боях.

– А что же на службе, Петруша? – спрашивает Мария Николаевна – тоже, очевидно, это почувствовав.

Петр на миг сникает, потом снова выпрямляется, неестественно улыбаясь.

– Ничего, маменька, все в порядке. – Дмитрий Филиппович сурово хмурится, и под его взглядом Петр морщится. – Батюшка, не гляди так, не страшно.

– Страшно, раз молчишь, – внушительно отвечает Березин-старший и постукивает кончиками пальцев по столу.

Петр молчит секунду, потом вздыхает и машет рукой.

– Повздорил немного с Беловым, теперь продвижения еще лет пять не дождусь. Так и буду до сорока бегать в помощниках, – невесело усмехается он.