Александра Ланина – Злотов. Охота на беса (страница 8)

Арсений не знает, кто такой Белов, но судя по тому, как неодобрительно хмурится Дмитрий Филиппович, кто-то из начальства. Петр инженер, служит в Министерстве путей сообщения и, как писала Мария Николаевна, подавал большие надежды; похоже, в этот раз березинское упрямство вышло ему боком.

– Из-за чего хоть повздорил? – интересуется Березин-старший.

– Из-за Лаздина. Того самого, пап.

А вот эта фамилия Арсению знакома – такую носил один из самых настойчивых ухажеров Насти. Александр Лаздин проходу ей не давал, стоило ей вернуться на балы после Крымской, вился вокруг назойливо и настырно, и Арсений до сих пор помнит, как раздраженно летал в руках Насти веер в такие моменты – казалось, еще секунда, и она его сложит и отхлещет непонятливого кавалера по щекам.

«Ах, Арсений Владимирович, где же вы были? Отчего я должна ждать вас, разве мы не условились с вами станцевать минимум три танца сегодня?.. Видите, Александр Никитич, я вас не обманывала, у меня и впрямь есть партнер на сегодняшний вечер. Придется нам с вами встретиться в другой раз. Предложите мне руку, Арсений Владимирович, что же вы? Идемте танцевать!»

Арсений грустно улыбается и опускает взгляд, рассматривая чаинки на дне чашки. Настя часто так делала после войны – пряталась за него, пользуясь его молчаливым расположением. А он долго не понимал, зачем она это делает.

– …Ладно бы инженер толковый был, я бы стерпел, так он ведь и университета не закончил – ходил вольным слушателем. Зачем он Белову, не понимаю. Представить не могу, что каждый день на него смотреть буду. Лента эта траурная еще, как бельмо на глазу… – делится печалями между тем Петр и вдруг смотрит на Арсения. – Ты ведь знаешь, что он учудил, братец? Или не в курсе?

Арсений молча качает головой. Признаться, последнее, что интересовало его в Петербурге – это судьбы бывших Настиных поклонников.

– Решил носить траур по Настасье. Спохватился десять лет спустя, – с раздраженной неприязнью объясняет Петр и, кажется, только усилием воли не швыряет ложечку на стол. Повзрослел, рассеянно отмечает Злотов. Раньше бы швырнул.

– Зачем? – интересуется он. Что-то ему подсказывает, что такая странная блажь – не следствие умопомешательства.

Петр снова кривится.

– Хочет привлечь внимание княгини Добровольской. Не знаю, доходили до вас вести на Кавказ или нет – старший князь Добровольский женился на барышне Виктории из рода Марецких. Говорят, она образованна, начитанна и любит окружать себя такими же образованными и начитанными людьми. А еще она любит тех, кто умеет выделиться, показать что-то особенное. Вот дворянство и устраивает цирк кто во что горазд – всем хочется побывать на ее знаменитых приемах. Там, говорят, не танцуют, только беседуют дотемна да играют в карты. – Петр хмыкает: его такое времяпрепровождение, очевидно, не привлекает. – Понять можно, конечно, на приемах княгини Добровольской кого только не бывает, даже цесаревич на час почтил своим присутствием. И светлейший князь Горин, когда в Петербурге, эти собрания не пропускает, любит он, по слухам, длинные философские беседы…

Арсений медленно поднимает чашку и делает глоток. Он не заметил за князем Гориным особой любви к философствованиям – впрочем, то был Кавказ и война, времени у них на разговоры оставалось мало, на подготовку операции-то с трудом хватало; Петербург – другое дело. И высший свет – дело совсем другое.

– И чем же Лаздину должен помочь траур по Насте? – спрашивает Арсений, когда Петр завершает свой недовольный рассказ.

– Как же, – усмехается тот язвительно. – Траур по погибшей десять лет назад любви – это ведь так романтично. Княгиня Добровольская молода да к тому же набожна, такая история обязана тронуть ее сердце. Вот и бегает наш Лаздин по Марсову полю в полдень по средам и пятницам, как и добрая половина Петербурга – в это время княгиня Виктория Николаевна изволит гулять. Как думаешь, братец, может, и мне попробовать? Если она так добросердечна, как говорят, наверняка вид несчастного хромоножки ее разжалобит. А можно ведь и на колени пасть, оступившись, – вот где настоящий повод для жалости! Помнится, когда я так с лестницы прямо под ноги великому князю Павлу Сергеевичу сверзился, он мне даже платок подал, чтобы я кровь утер, и подняться помог – чем не щедрость?

Петр хохочет, довольный шуткой; очевидно, что расположения княгини Добровольской, да и кого бы то ни было, он не ищет, и очевидно, что собственное увечье его не гнетет. Свыкся, должно быть, за столько-то лет; как Арсений свыкся с горем по Насте, так и Петр свыкся с тем, что все двери, которые обычно открываются красотой и влиятельностью, ему придется пробивать лбом. Что ж, березинский характер ему в этом в помощь – женился ведь на своей давней любви, хромоножка из небогатого рода Малого дворянского круга, взял измором надменную Софью Наледину, которая ему поначалу и взгляда ласкового не дарила, и теперь нянчит вместе с ней детей. А вот в службе это упрямство мешает, похоже; впрочем, Арсений не осуждает – сам такой.

Может, потому Настя его и выбрала.

Может, потому и Березины его выбрали.

В поместье Злотовых Арсений возвращается к ночи – в доме уже только пара огоньков теплится, и хозяева, и слуги спят. Насилу вырвался, Березины его отпускать не хотели, пришлось несколько раз им – и себе – повторить, что его ждут документы. Да убегут разве те документы, вскрикивал Петр недовольно. И Арсений хотел, но не мог ответить ему честно: да, убегут.

Федор отправляется устраивать лошадей на ночь, а Злотов тихо заходит в дом через заднее крыльцо, никого не тревожа. У комнат Арсений скрупулезно проверяет чары – ага, не зря поставил, кто-то пытался вскрыть отцовский кабинет, но успеха, конечно, не имел и после пары попыток отступился. Вернувшись в свою комнату, Злотов скидывает мундир, снимает очки и, сжав уставшую переносицу двумя пальцами, застывает так на несколько минут без движения.

Шансы всегда есть, надо их только дождаться, сказал он Федору накануне. Имеет ли он право сейчас этот шанс упускать?

Но что он может? Ни харизмой, ни красотой, ни боевыми заслугами он не отличается. Петр – увечный физически, а у Арсения – увечная репутация: участник заговора, сосланный на Кавказ, – ему откажут в любом мало-мальски приличном доме. Пусть он теперь старший в роду, пусть император забыл о нем, занятый свадьбой дочери, – репутацию этим не исправишь. Ни денег, ни связей, некому похлопотать за него, да и кто бы решился связываться? Княгиня Добровольская наверняка не решится.

И что же, не попробовать? Даже не попытаться?

Ему не нужны связи, ему не нужна репутация. Все, что ему нужно, – светлейший князь Горин и десяток минут его внимания.

Арсений медленно опускает руку и надевает очки, щурится на темное окно.

У него нет харизмы, боевых заслуг, красоты, связей, репутации… Зато у него есть то, чего нет и никогда не было у Александра Лаздина.

Знание бюрократической машины.

И Настя.

…Когда возвращается Федор, чтобы помочь ему подготовиться ко сну, Арсений негромко распоряжается:

– Завтра отправишься в Петербург. Форму оставь, оденься в гражданское и старайся не сильно примелькаться. Узнай, в городе ли князь Горин и собирается ли он быть на ближайшем приеме у княгини Добровольской. Возвращайся сразу, как узнаешь, я буду здесь.

Федор внимательно его выслушивает, помогая сменить рубашку на ночную, затем собирает одежду и выпрямляется. Арсений смотрит на него снизу вверх, сидя на постели. На первый взгляд его распоряжения глупы – Федор никогда не бывал в Петербурге, Федор огромный как медведь и выделяется из любой толпы даже без формы… Но он отлично узнал этого человека за тринадцать лет. И историю его тоже отлично знает.

Федор хмыкает в бороду. Похоже, задание ему нравится.

– Сделаю, вашблагородь.

– Иди, – кивает Арсений.

Он не привык упускать шансы. Даже если приходится их создавать самому.

Глава 3

Марсово поле Злотов таким не помнит – шумным, гуляющим, полным детских криков, торговцев и палаток. Кажется, будто здесь идет нескончаемая ярмарка, и ему от этого неуютно. Он привык к Марсову полю – военному полигону, парадам и смотрам, душным клубам пыли, отчищать сапоги от которой можно было часами, бесконечной муштре на жаре; к зелени, к детям и играм, пестроте красок, такой странной посреди петербургской серости, он не привык.

Арсений идет неспешно, сложив руки за спиной. Он старается держаться в стороне – ни к чему привлекать внимание. Изредка застывает, прикладывая руку к виску, провожает идущих мимо офицеров; те бросают на него короткие, но всегда удивленные взгляды. Черная форма Кабардинского полка – не то, что видишь в Петербурге каждый день. Впрочем, они не останавливаются и не выясняют, что делает здесь унтер-офицер из такой дали.

Арсению это только на руку. Чуть наклонив голову, он из-под козырька шапки осматривается вокруг короткими быстрыми взглядами и ищет только одну фигуру.

Не княгини Добровольской, нет – он не знает, как она выглядит, и портрета ее взять неоткуда. Зато Лаздина помнит неплохо и рассчитывает, что тот отвечает ему взаимностью.

– Злотов! – слышит он за спиной меньше чем через четверть часа прогулки.

Гляди-ка: и впрямь помнит. Арсений останавливается и неспешно оглядывается, щурясь сквозь очки против солнца. Лаздин идет к нему широким шагом с параллельной дорожки прямо по траве; волосы взъерошены, распахнутый сюртук плещется крыльями от движения, глаза пылают праведным гневом – чисто Бетховен со знаменитого портрета. Чего у Лаздина всегда было в избытке, так это умения производить впечатление, и надо признать: черная лента на плече придает его образу оттенок романтического геройства.