Александра Косталь – Тайга заберет тебя (страница 7)

– П-осадили, или, или да…

– Куда вас посадили?

– З-за парту, одну, двое, да.

Иногда в такие моменты заплетался и язык, а из-за рта непроизвольно вылетали неподходящие слова. Но именно речь запускала тело, и Слава должен был говорить как можно больше.

Варя кивнула.

– Вы подружились с этим Димой? Чем он увлекается, какие игры любит? – как ни в чем не бывало, спрашивала она, не обращая внимание на капающие слезы брата.

Это нормальная реакция. Ему тяжело, поэтому и плачет. Не стоит зацикливаться на этом.

– Брат, давал, стер, растр…

– Бравл Старс? Так у вас уже есть общий интерес, получается?

Вместо ответа Слава едва заметно кивнул и шмыгнул сопливым носом. Варя достала из кармана бумажный платок и протянула ему.

– Вытри.

Глаза его округлились и намокли еще сильнее. Варя видела, как быстро капли замерзают на его щеках, и произнесла настойчивее:

– Вытирай. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, как ты плачешь, правда?

Слава задрожал. Не понятно, от холода, рыданий или судорог, но не упал, а это можно было считать победой. Варя держала платок на уровне его груди, и чтобы забрать его, потребовалось бы поднять руку. Потребовалось перебороть себя и собственный мозг. Показать, кто здесь хозяин.

Во время каждого приступа Варя задумывалась, как же люди на самом деле не ценят послушное тело и мозг, дающий нужные команды. Как забывают, сколько процессов должно пройти в организме, чтобы ты просто поднял руку. И как на самом деле ужасно, когда на одном из них случаются сбои.

При взгляде на Славу казалось, что каждый сантиметр поднятой руки доставляет ему невыносимую боль. Врач говорил, что это не так: да, тяжело вернуть управление и нужно много усилий, но это нисколько не больно.

Совершенно не больно.

Однако глядя на брата Варе самой хотелось разрыдаться прямо здесь, на крыльце школы. Сесть рядом, обнять его что есть сил и плакать вместе от обиды и несправедливости этого мира. Но эту роль взяла на себя мама, а Варе нужно было поставить Славу на ноги. Насколько это возможно.

Скрюченные пальцы подхватили платок, не в силах сжать его, и попытались донести до лица, однако он выпал, разложившись на белое покрывало под ногами.

– Поднимай.

Слава быстро замотал головой, завывая от новой волны слез. Но Варя была непреклонна: уронил, значит поднимай. И никаких поблажек быть не может, как и во взрослом мире их никогда не будет.

– Слава…

Варя не понимала, сколько они простояли там, на крыльце школы. Все ученики уже разошлись, и даже на улице был слышен звонок на следующий урок. Она сидела рядом и терпеливо ждала, пока Слава снова возьмет тело под контроль. Сначала он расправил ладонь, потом медленно, на несгибаемых ногах упал на крыльцо, подбирая платок. Слез больше не было, только злость в блестящих, ясных глазах, от которой у Вари ныло сердце едва ли не больше, чем от слез.

Злость и есть двигатель, благодаря которому добиваются успеха. Уныние же лишь закапывает глубже. Слава должен злиться, чтобы, наконец, выздороветь.

Когда ему удалось поднять платок, Варя сразу же его забрала – испачкался, рухнув в место, по которому потопталось немало школьников за сегодня. Она выбросила его в ближайшую урну, а льдинки на лице брата убрала новым, поглаживая по щекам.

– Молодец, – похвалила Варя, чмокая его в шапку на лбу и поднимаясь, чтобы протянуть ему руку: – Пойдем домой?

Слава часто задышал, сжимая челюсти. Даже такое легкое движение, как встать для него было непосильным трудом. Он злился. И испепелял при этом Варю, словно она была виновата в его болезни. Но виновных, к сожалению, было не найти.

Просто так распорядилась судьба. И никто не мог этого предугадать.

Поднявшись, Слава проигнорировал ее руку и сам двинулся в сторону калитки.

Только теперь Варя ощутила, как сильно замерзла.

Сколько она не пыталась разговорить брата, за всю дорогу Слава не проронил ни слова. Когда они зашли в калитку, Варя задержалась, чтобы ее закрыть, а Слава влетел в дом, не дожидаясь ее.

Ничего, пообижается и перестанет.

Замок замерз и никак не хотел проворачивать ключ, поэтому это заняло чуть больше времени, чем Варя ожидала. Она не заметила, как из калитки напротив показалась женщина в шубе и цветастом платке, приветливо машущая рукой.

– Привет, соседи! – добродушно воскликнула она, и только теперь Варя обратила на нее внимание. – Видела ваши машины неделю назад, а потом как в воду канули, не познакомились, ничего.

– Здравствуйте, – только и выдала растерянная Варя, совершенно не умеющая выстраивать отношения с взрослыми людьми – ей казалось, что любое ее слово может опозорить родителей, а этого не хотелось. Со сверстниками было проще. – Обустраивались, вот и не выходили.

Женщина приблизилась, протягивая руку.

– Меня зовут Ирина. Живу здесь уже… ох, припомнить бы… Мы с дочерью обитаем напротив вас.

– Варя, – кивнула она, неловко отвечая рукопожатием. – Я живу с братом Славой и родителями. Папа на работе, а с мамой вы можете прямо сейчас познакомиться.

– Ох, очень бы хотелось, но в другой раз. Я сильно тороплюсь, – стала оправдываться Ирина, в самом деле, засуетившись. – Но вы приходите на чай с брусничным вареньем! Я почти всегда дома, это дочь у меня работает, а я пенсионерка.

Она быстро попрощалась и уже двинулась прочь по дороге, как застыла, медленно поворачиваясь. От гостеприимности не осталось и следа – взгляд ее стал затравленным и испуганным.

– Если вы купили такой дом, то, должно быть, не бедствуете. Совет вам, от местного: переставьте ворота от севера на юг, ради Бога. Нечего двери на лес распахивать.

Варя нахмурилась, сдерживая возмущение. Чего-чего, а лезть в их устройство быта этой женщине точно не стоило.

– А какая разница, Ирина?

Почувствовав в голосе упрек, она вздохнула и пожала плечами:

– Не настаиваю. Ваш предшественник тоже самый умный был, а потом детей не досчитался. Но дело ваше, конечно.

Ирина исчезла так быстро, что Варя даже не успела переспросить, что та имеет в виду. Она передернула плечами, сбрасывая с себя оцепенение, какое бывает при легком испуге. Не повезло же им поселиться напротив сумасшедшей! Пропадай здесь дети в действительности, родители никогда бы не привезли их со Славой сюда.

Никогда, так?

Закрывая за собой дверь, Варя все еще прокручивала слова соседки. Но стоило повесить куртку, как испуганный голос мамы сбил все переживания:

– Слава, ты что, снова упал? У тебя снова был приступ, да? Вот я дура, что согласилась на обычную школу, нужно было переводить тебя на домашнее…

Она едва не плакала, пока Слава поедал выданный бублик и мотал ногами, мешая матери снимать унты. Ему уже было достаточно хорошо, чтобы наслаждаться мамиными слезами.

– Все с ним нормально! – закричала Варя, за шиворот поднимая его с обувной полки и ставя на ноги. – И он сам может снять, эти чертовы, унты!

– Ты! – воскликнула в ответ мать. – Тебя я послушала, и отправила его в школу, где никто не сможет помочь, если снова будет приступ! Врач предупреждал, что эмоциональные потрясения могут спровоцировать новые проблемы, но нет, ты же самая умная!

Варю уже давно было не пробить криками. Она встала, скрещивая руки на груди и загораживая брата, готовая защищаться.

– Слава. Нормальный. Пацан. Он понравился учительнице, в первый же день подружился с соседом по парте. И прости, мам, но ты не имеешь права лишать его общения и социализации из-за своих страхов.

– Общение не может быть важнее жизни, – неожиданно тихо, но четко проговорила мама, вытирая щеки.

– Какая же это жизнь, мам? Здесь, в четырех стенах?

– Но ты же живешь так двадцать лет, и выходить на улицу не хочешь.

Варя вздохнула, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать вслед за матерью. Не родись Слава, ее жизнь бы сложилась совсем иначе, чем бесконечный декрет в четырех стенах, а в роли ребенка – больной брат.

– Больше Слава в школу не пойдет. Я все сказала.

И Варе было нечего ей противопоставить.

Мать ушла на кухню – котлеты могли подгореть, пока они ругались – и оставила их наедине.

Слава тем временем спокойно дожевал бублик, сбросил обувь и уже собирался идти к себе, когда Варя зло бросила ему в спину:

– Доволен, ябеда?

Она знала, что обиднее слова для детей не бывает, и смело его использовала. К тому же, по-другому назвать его стукачество было нельзя.

Губы Славы затряслись от обиды, и он дрожащим голосом воскликнул: