Александра Косталь – На дне озерном (страница 24)

Даша вскочила с места, отбросив руку Светланы Николаевны, и решительно направилась к этим двоим, когда за спиной что-то упало. Может, она сама зацепила плечом и не заметила, а возможно, домовой решил повеселиться в такой неподходящий момент, но со шкафа улетел один из бабушкиных дневников. Он раскрылся почти в самом конце, и когда Даша подняла его, заметила предложение, трижды подчёркнутое красной ручкой:

«Если яйцо посягает на жизнь курицы, нужно разбить яйцо, чтобы курица снесла ещё десяток»

Даша перечитала фразу несколько раз, прежде чем осознала её смысл. Ещё раз критично оглядела Светлану Николаевну, вернула дневник на полку, и перешагнула порог кухни со словами:

– Матвея нужно убить.

Разговор сразу же смолк, и они медленно, глядя на неё с явным подозрением, развернулись. Витька отмер первым:

– Ты не думаешь, что это слишком революционное заявление?

– При чём здесь революция? – мигом отозвалась Тоня, но он отмахнулся.

– Бабушка так написала. Светлана не выживет, если мы его не убьём.

– Считаешь, она захочет жить, зная, что ради неё убили её сына?

Даша нахмурилась.

– Конечно. Он же сам её грохнуть хотел.

Витька тяжело вздохнул, перебирая в руках кочергу.

– Не было у тебя детей, вот и не понимаешь. А материнское сердце оно всё простит кровинке, любую обиду. Всегда будет верить, что он исправился, шансов даст миллион и больше. Вот увидишь, она ещё из тюрьмы будет пытаться его вытащить.

Даша восприняла его слова критично.

– Если он до неё доживёт.

Витька прищурился, вглядываясь в её глаза. Что-то неутешительное он в них увидел, что-то мрачное и тёмное, раз принял такое расстроенное выражение лица.

– Я тебя не узнаю, Дашок. Нельзя устраивать самосуд, понимаешь? Понимаешь ты меня или как?

– Разве не ты устроил самосуд над Хозяйкой? – язвительно напомнила Даша, складывая руки на груди.

– То была нечисть. В ней нет, и не было никогда ничего человеческого. И разбираться с ней по-человечески не было смысла. И вообще, не самосуд это был! Она жива ещё, вон, ходит-бродит.

Но Даша была непреклонна.

– Этот человек хуже любой нечисти. Нечисть убивает чужих, а этот поднял руку на своих.

– Может, ты и права, – легко согласился Витька, открывая створку и протягивая руку к кастрюле. Та зашипела, и он поспешил схватить собственное ухо. – Но взять на себя такой грех… Я тебе не дам. Неизвестно, сколько ещё ты пробудешь хладнокровной, но потом будешь себя грызть до конца жизни.

– Угу. Матвей просто придёт и добьёт этих двоих!

– Даша.

Витька не продолжил – только рявкнул, сбивая с неё спесь. Но Даша продолжала смотреть на него исподлобья, как совсем недавно глядел Матвей, останавливаемый только дулом ружья.

Разговор себя исчерпал, и пришло время заняться делом: горячая вода отправилась в грелки, которые положили в ногах и на живот Светланы Николаевны, после чего замотали тело шерстяными одеялами и сели на кухне ждать. Воды осталось, чтобы разлить чай, и на стол выгрузились две кружки – Тоня отказалась. В холодильнике нашлись пироги с поминок, и Даша поставила их на стол, первой отрезая себе кусок. Выходит, идти в магазин не было никакого смысла. И как она раньше их не заметила?

– Лучше не надо, – замотала головой Тоня, когда она только собралась забрать ломоть на свою тарелку. – Тело не примет еду. И чай тоже.

Даша решила поверить на слово – к тому же аппетита совсем не было, и она собиралась есть по привычке, потому что не делала этого уже несколько суток.

– Странно, я пила чай ещё в первый день.

– Тогда ещё не всё перестроилось.

– Послушай её, – влез Витька, забирая её кусок себе. – Подольше тебя в этой каше варится.

Даша недовольно цокнула, но всё же согласилась.

На глаза попался стакан с молоком, которым она пыталась призвать домового. Он оказался пуст, и даже словно вылизан изнутри. Порез на руке затянулся, и очень быстро, раз Даша вспомнила о нём только сейчас.

– А ты говоришь, не заживает ничего.

Тоня перегнулась через стол, заглядывая. Ответа она не нашла, но по потрясённым глазам стало понятно: не врала. Сама, похоже, не очень-то знала собственное тело.

Или они всё же были разными существами?

Даша протянула руку и всё же отломила кусок пирога, быстрее запихивая холодное тесто с капустой в рот.

– Да ешь, кто ж у тебя отнимать будет! Только запивай!

Живот заурчал от предстоящей встречи с едой, и слюни потекли со страшной силой, так что чай был необязателен. Организм снова вспомнил, что он, вообще-то, нуждается в топливе, и у Даши глаза загорелись съесть всё, что попадалось взгляду.

Даже Витька, снова небритый и пахнущий дымом, стал выглядеть не так уж плохо. Кожа у него была чистая, розовая, прямо как у поросёнка. Его мясо наверняка пахло молоком…

Даша выронила чашку, испугавшись собственных мыслей. Та разлетелась осколками по полу. Тоня тут же вскочила и принялась их собирать. Даша присоединилась мгновением позже, когда, наконец, отмерла и смогла сообразить, что натворила.

– Я не специально, – тихо произнесла она. – Что-то руки слабые совсем.

– Да, нам всем бы немного отдохнуть, – понимающе улыбнулась Тоня, но Дашу её взгляд напугал.

Она всё поняла.

– Что за звуки?

Витька первым поднялся и выглянул из-за двери. Тоня и Даша собрали осколки на газету и последовали за ним. Звук шёл из комнаты, где лежала Светлана Николаевна. Сначала Даше показалось, что этот шорох знаменует то, что она, наконец, очнулась, но женщина лежала неподвижно в своём коконе из одеял, и ни одна мышца на лице не двигалась.

– Может, мыши? – предположила Тоня из-за спины.

– Исключено. Рыжий с Чёрным здесь все обтёрли, мыши не сунутся, – за Дашу ответил Витька. – Насекомые в стенах могли лечь в зимовку, а из-за тепла проснуться.

Он вошёл, оглядывая стены и потолок в поисках подтверждения своей теории. Но хозяйка дома готова была поспорить:

– Звук идет от неё.

Тихое шуршание, а где-то даже лепетание шло от кровати. Может, кот залез под одеяло? Нет, слишком большой, сразу стало бы видно. Даша подошла ближе, прислушиваясь и вглядываясь то в шерстяной узор кокона, то в лицо Светланы Николаевны. Это длилось так долго, что она разглядела тень, пролёгшую на её лбу, но сразу же расправившуюся.

– Вы видели? Видели это?

Витька и Тоня предпочли остаться за её спиной, но всё же обратили своё внимание. Даша заглянула под кровать – мало ли, клопы завелись – но и их не увидела. Тогда окончательно стало понятно: дело в Светлане Николаевне.

Она прикоснулась к её лбу – холодный, даже холоднее, чем когда они её принесли. Палец на шейной вене не нащупал пульса. Даша попробовала ещё раз, но всё равно не услышала ничего.

– Она…

– Всё, – закончил за неё Витька, отводя её за плечо позади себя и отворачивая от трупа. – Жаль, хорошая была девка. Жизнь только несчастную прожила, многое повидала. Не заслужила она этого.

Будто услышав их разговор или почувствовав что-то, Матвей со всей силы ударил крышку погреба. Потом ещё раз, и ещё. Он что-то кричал, но разобрать было невозможно.

– Пойду, угомоню этого мразёныша, а то ещё шкаф перевернёт.

Витька ушёл, а Даша так и осталась стоять, разве что, глядя не на Светлану Николаевну, а на Тоню. Она прижимала ладонь ко рту, боясь рыданий, и Даша ободряюще сжала её плечо.

– Ко мне никто так хорошо не относился в жизни, как она. Даже бабушка … – тихо произнесла она, положив ладонь на гору одеял в месте её живота.

Но сразу же отдёрнула, мигом растеряв всю скорбь.

– Что там? – удивлённо переспросила Даша.

Она отогнула одеяло и сразу же отскочила от увиденного. Тоня закричала. Витька мигом примчался и выругался, оттаскивая Дашу и закрывая ей глаза.

Но она слишком хорошо запомнила. И вряд ли забудет, как в распоротом животе ковыряется несколько сотен мальков. Они ползают под кожей, выедают её края, мышцы, мясо, обескровливают рану. И шуршат чешуей.

Шуршат.