Александра Груздева – Изменённые (страница 6)

– Что будет, если меня поймает полиция? Ах, умник, ты уже, небось, наряд вызвал?! По геолокации пробил? Ну, что будет? Оформят, штраф выпишут, под грязны рученьки выведут, пинка под зад дадут, крипту спишут. Ничего страшного. Это вас, просидевших дыры в диванах, запугали тем, что шаг вправо, прыжок – влево, расстрел или тюрьма. Но это лишь для того, чтобы вы не шастали по миру, а сидели на попах ровно. А у Читера Рэя попа все равно кривая, как ты ее не усаживай, не выравнивай…

– Ах, еще в карантин меня посадят! – он снова шевелит каплю наушника в ухе, связь не очень, прерывается. – Ну, наверное, посадят, раз табличек они столько понатыкали. Ну, просветят башку. Крематорий мне заманчиво светит? Ох, уж сэры, пэры, гандон-льеры. Читер-бургер вам захотелось на открытом огне? А уж это вряд ли, как не крути.

***

Он облазил весь парк. Все четыре деревни. Устал, как собака. Аккумуляторы разряжены и пауэрбанки пусты. Кошелек потяжелел от донатов. Удачно он постримил сегодня. Самое лучшее сесть вот так, одному на каком-то крыльце из полусгнивших досок, и смотреть, как солнце опускает красную ладонь в воду. Тени вытягиваются на земле, как небесные сосны. Холодает. Сырой соленый воздух промывает легкие.

Самое время записать пару мемориз для нового проекта. В такое время приходят лучшие мысли. Как он там говорил? Он находит метку, прокручивает запись: "Ты помнишь коллективное, но не помнишь личное". И добавляет в новый мемориз – вывихи памяти. Вот это он давно мечтал поднять. Только никак было не ухватить мысль. Сейчас можно не кривляться, а спокойно поразмышлять. Здесь хорошее место для размышлений. Тихо, даже плеск воды не слышен. В городе трудно, там всегда суета, всегда шум.

Читер честно пытается вспомнить хоть что-нибудь из детства. Ну, вот лазил ли он по деревьям? Где могли быть эти деревья? Запрещал ли кто-нибудь ему лазить? Стояли ли под теми деревьями грозные таблички? Наказывали ли его за непослушание? Кто наказывал?

Читер не знает ответа ни на один вопрос.

Но откуда-то же взялся он, Читер? Люди рождаются. Значит, и он родился. А каким путем? Из живота женщины или из искусственной матки? Это было оплодотворение по старинке или, как полагается, в стерильной чистоте кабинета и руки врача были в перчатках? Воспитывали его в семье, родной или приемной, или в интернате?

Такое ощущение, что он возник сразу вместе с каналом и «головами»-подписчиками, с игрой в доставку, и возникает каждый день, есть только "здесь и сейчас".

И, как всегда, записывая мемориз, Читер ловит себя на этом. На том, что думать становится трудно. Очень трудно задавать себе вопросы, и натыкаться на пустоту, на отсутствие ответов. И хочется бросить это дело. Обычно Читер так и поступает – бросает. Его хватает на один мемориз. Но сейчас Читер делает над собой усилие и записывает дальше.

Вот он, вывих памяти. Ты можешь все знать о стране, где ты живешь, ты помнишь свой адрес, и дату сегодняшнюю. Но каждый прошлый день становится все бледнее и бледнее, пока не исчезает. У Читера есть хотя бы иллюзия памяти – его стримы. Не потому ли так много стримеров развелось? И ему кажется, что он помнит то и это, и то, что было много дней назад. Но иногда он смотрит на свои старые стримы вытаращенными глазами, когда это было? Редко пересматривает, может, чтобы не наткнуться на вот такое ощущение. Темы кажутся неинтересными, ненужными. По-хорошему, надо бы удалять и не платить за лишнее место, но Читер отчего-то не удаляет.

Пока двигаться дальше в теме он не может. Но мемориз записаны и надежно сохранены. Через какое-то время он снова вернется к ним. Пересмотрит, что-то добавит. Только так и можно идти вперед, мелкими шажками. А если вдруг он потеряет интерес, не сможет ничего добавить. Ну, значит и тема мелкая. Но Читер знает, не мелкая, а очень даже обширная, вот потому и трудно к ней подступиться.

Он устал. Только сейчас он чувствует, как устал. В голове гул. В глазах плавает песок. Он смаргивает, песок наплывает снова.

***

На деревянном настиле, что опоясывает дом, валяется пластиковый цветочный горшок.

Потом Читер будет вспоминать, восстанавливая каждое действие, кадр за кадром, как потянулся к горшку лениво. Пальцем, как крючком зацепил, палец ушел в сырую землю, подтащил к себе. И тут же с испугом, рефлекторно отбросил. Горшок покатился по настилу, теряя землю, россыпью, комками. А что там? Что? Откуда страх? Ничего там нет.

Он подошел к откатившемуся горшку. Когда-то в нем что-то росло. Но теперь он пуст. Читеру показалось. Мелькнул острый голубоватый край и скрылся в земле. Вот, что показалось Читеру. Иначе как песком в глазах и не объяснишь.

Чтобы кто-то растил траву в цветочном горшке себе на потеху? Ерунда. Пустяк. Уже в глазах все плывет. И тени обступают. И лучше уходить. Он осмотрел палец. Крошечный порез, даже не до крови. Чего так перепугался? Сердце стучит. Подмышки вспотели. Не веришь в траву, а как порезался какой-то ерундой из цветочного горшка, так зассал?

Из восстановленных воспоминаний Ай

– В ребенке сосредоточие магии, ее центр, – говорила Сакура, расчесывая мои волосы перед сном. – Помню, я колдовала с детства и даже не задумывалась о том, что колдую.

– А что ты делала?

– Разбивала бутылки взглядом. Мой отец был алкоголиком и каждый раз заявлялся домой с парой бутылок вина. Я пряталась за дверью, подглядывала в щелку, и бах, бах – бутылки взрывались у него в руках. Пойло выливалось на пол. Он ругался и кричал. Думал, что виной тому брожение, непрочные пробки. Плутовство лавочника, наконец. Он подозревал всех. Меня заподозрил в последнюю очередь.

– И?

Кажется, мама задумалась. Молча, расчесывала мои волосы, длинные, ниже пояса.

– Было больно, – призналась она, собравшись с духом. – Взрослый, рассерженный мужчина может натворить много бед. Жаль, но моей магии не хватило, чтобы он бросил пить.

Мама сняла несколько волосков с деревянного гребня, расправила на ладони, подула на них. Волоски исчезли.

– Вот, теперь волосы станут гуще и шелковистее. Разве не чудесно? Когда ты дитя, магия неуправляема, она вырывается из тебя всполохами, разлетается искрами от огня, что разгорается в тебе. Учеба призвана направить силу, сделать ее грозной, но безопасной для окружающих. Другое дело, что детей меняют. Пытаются перенести магию отсюда – она положила руку на солнечное сплетение, – сюда, – Сакура постучала по лбу. – Подчинение разуму – благое дело. Но не всем оно подходит. И не всякая магия готова подчиняться. Иногда она как стихия, как поток, который несет тебя, а ты щепка. И вдруг, представь, щепка начинает думать. Начинает воображать, что ее знаний и самоконтроля достаточно, чтобы управлять горной рекой. Смешно!

И я вспомнила тянущуюся вверх, к звездам, голову отца. Мне всегда казалось, что отец, профессор Генассия, выглядит таким благородным именно потому, что изменен, ведь форма черепа всем, даже непосвященным, указывает на его силу.

– Измененные теряют возможность творить магию на каждый день. Они бесполезны в быту. Не разожгут огонь щелчком пальцев. Не подуют на опавшую листву в саду, чтобы она собралась в аккуратные кучки. Они всего этого не могут.

В ночной рубашке я забралась в постель, глаза слипались.

– А что они могут?

Я уже почти спала и не была уверена, что правильно расслышала и поняла слова матери.

– Они могут причинять зло и править миром, – сказала мама и, стоило ей перевести взгляд печальных, чуть прищуренных глаз, на лампу, как фитилек за стеклом сам собой потух, а спальню наполнил мягкий серебристый свет, который исходил от самой Сакуры.

***

Мне не досталось маминой магии. Когда я пробовала погасить лампу со свечой внутри и щелкала пальцами, то в лучшем случае ничего не происходило, но частенько я сбивала стеклянный колпак, бывало, что обжигалась о свечку. Всегда легче было задуть огонь, чем щелкать на него, от щелчков только пальцы болели, а пламя даже не колыхалось, даже не раздумывало, гаснуть ему или нет.

– Ты ведь сама говорила, что для детей магия – это как дыхание. Легко, без усилий, – с обидой выговаривала я маме.

– Ты другая. Но это не значит, что в тебе нет магии. Она есть. Она есть во всех детях.

– Но у меня не получается!

– Значит, ты делаешь что-то не то. Не то, что тебе предназначено.

Мне слышались в ее словах печаль и горечь. И хотелось заглушить в себе это знание, поэтому я кричала:

– Не хочу быть как отец! Не хочу! Хочу как ты! Мама, пожалуйста!

– Но что я могу? – разводила руками Сакура. – Сила распорядилась иначе, – и фитиль в лампе начинал подмигивать и искрить.

***

Гости в мамином доме всегда что-нибудь разбивали или ломали. Посуду били чаще всего. Чайные чашки кидали под ноги в гневе и топтали в порыве отчаяния. Растоптанные в пудру черепки, Сакура собирала тоже, чтобы смешать их с клеем, добавить к другим, которым повезло больше, а гнева и отчаяния досталось меньше.

Она собирала в лесу клейкий сок растений, готовила из него замазку. Не по старинным традициям, которые бытовали когда-то, а по своим собственным рецептам. В крошечном тигле вскипало пузырями золото, рядом в котелке бурчал клей.

Огонь разжигала особый, красный. Не оранжевый или желтый, с синей сердцевиной, а красный, как кровь, казалось, в нем тлели рубины.