Александра Груздева – Изменённые (страница 7)

– Это души уставших деревьев, – поясняла Сакура, когда спрашивали, как она достигает такого цвета пламени: какой-то секретный порошок? Фокус?

– Души? Деревьев? – переспрашивали гости, недоверчиво улыбаясь.

Впрочем, так они улыбались только в первые дни. Во все последующие визиты они уже не были столь скептичны, магия Сакуры была неоспорима. Ею оставалось только восхищаться.

Кисточки и стеки поворачивались в руках Сакуры, словно волшебные ключи. Она соединяла осколки, промазывала их клеем, а потом, когда раствор подсыхал, расплавленным золотом. Но казалось, что дело не в клее и не в золоте, а в чутких руках Сакуры, стоило ей провести пальцем, как черепки срастались, ни у кого больше не получалось так точно подогнать один осколок к другому.

– Каждая трещина – это история, она должна быть видна и подчеркнута. Такая посуда начинает говорить, стоит взять ее в руки, она рассказывает свою судьбу и судьбу тех, кто прикасался к ней. Совсем как человек.

Я помогала маме склеивать чашки и блюдца. У меня не получалось сделать так точно, как выходило у нее. Но мама всегда говорила:

– Твои вещи особенные. В них видна ты сама. Это хорошо.

***

Часто я уходила на весь день, играла с ребятами, а когда возвращалась к нашему дому, то старалась ступать тихо, на крыльцо взбиралась осторожно, чтобы ни одна скрипучая доска меня не выдала. А все для того, чтобы услышать то, что для моих ушей не предназначено, то, что скрыто, то что не договаривают, о чем молчат и лишь обмениваются взглядами при посторонних.

– Оставь ее, – и голос у мамы был умоляющий. – Не забирай.

– Что она будет делать здесь? Она не стихийная, не забывай. Ведь нет? Нет?

– Нет, – и я так и видела, как она печально качнула головой, как делала это обычно, огорчаясь. – Не замечала. Она не может даже простого.

Кажется, отец вздохнул с облегчением. Будто каждый раз, навещая нас, он боялся, что стихия проявится во мне, как наглая ветвь под порывом злого ветра прорывает лист бумаги на раме-стене.

– Ваш поселок лишь притворяется единением с природой. Скоро стихия сметет и его. Мы знаем, что надо строить прочно, вступать с ней в конфликт. Нужны мощные камни и мощные стены и такие растворы, в которых было бы много силы и крепости. Мы должны придумывать наш мир заново, чтобы стихия не посягнула на него. А ваши деревянные рамки, бумажные стенки, просвечивающий закат и живой огонь, – все ваши попытки стать своими, слиться со стихией, обречены. Сакура, стихия вытолкнет вас в леса, и там уничтожит по одному. Что будет с Ай? Она пойдет на корм Созданиям.

– Обещай, что не причинишь ей зла. Что убедишься в том, что она… она… прежде чем решишься искромсать ей голову.

– Мы ведь все решили с тобой, давно. И кровь ты отдала по своей воле, я тебя не принуждал.

– Я многое решила. Под твоим влиянием. Твои слова пугали меня. Путали. Заставляли блуждать тропами. Ты уезжал, а твои слова оставались. И я думала, и не знала, что делать. У вас не получится отгородиться. Как можно лишить себя дождя? И солнечного света? Ветра и моря?

– Все начинается здесь, – и я все равно что вижу, как он постучал себя согнутым пальцем по лбу, аккурат, по линии раздела, по терновому венцу – шву от операции. – Здесь творится новая реальность. Здесь не остается ни малейшего шанса магии.

Сакура молчала, а когда заговорила, то голос ее звучал насмешливо:

– Ну, да ваше золото ведь результат технологического прогресса?

– Мы помещаем золото Созданий туда, где оно не изменит личность, но даст возможность изменить картину мира. Если мозг справится с ним, то оно будет служить верой и правдой. Но мы не сливаемся с Созданиями в экстазе и не лезем обниматься со скользкими тварями. Они сырье для нашего развития. А вы обожествляете их. Будто они новые боги, которые спустились на землю.

«Новые боги. Новые боги», – повторяла я, когда бежала от домика вниз, к морю, по тропинке. Я не хотела лишиться всего этого: моря, леса, нашей деревни и, конечно, я не хотела расставаться с мамой.

«Не отдавай меня ему. Не отдавай. Не отдавайте. Не отдавайте», – твердила я, вспоминая про новых богов, которым, как и старым богами, наверное, надо молиться, а еще их можно просить о лучшей жизни.

Глава 3 Больничное крыло

Когда утром просыпаешься от тошноты, можешь не сомневаться, сегодня твой больничный день. После завтрака Ай заступать на смену. Двенадцать часов белых стен, кровохарканья, воняющих тел, резкого запаха лекарств, свистящего шепота и заунывного воя прооперированных, которые раскачиваются в кроватях, держась за головы.

Ай не может есть. Овсянка и яйцо остаются нетронутыми. Она выпивает немного сладкого кофе, чтобы поддержать силы и унять бунтующий желудок.

Первое, что ты встречаешь в больничном крыле, – страх. Он вполне осязаем. Ты вдыхаешь его. Ты цепляешь его на лицо вместе с маской. Ты переодеваешься в него, когда меняешь школьную одежду на розовую больничную униформу.

Вынести «утки», поправить сползшие одеяла, помыть полы с раздражающей хлоркой. Глаза щиплет, руки засыхают и трескаются, как кора деревьев. А вокруг снуют чистенькие медсестры в белых чепчиках с крылышками, разносят лекарство, ставят капельницы. В полдень – обход. Вереница врачей в зеленом с профессором Генассией во главе.

На зеленом не так ярко проступает кровь. Обман, снова обман.

Ай помнит, как их приводили смотреть на операции. Заставляли смотреть тех, кто отворачивался.

– Вы должны понять, что бояться нечего.

Жертва не должна испытывать страха. Лишь хлопать глазами. Идти на казнь с полным доверием к палачам. Так тогда казалось Ай.

Дети стояли за стеклом, сжимали холодеющие руки. Не слышали, но видели все. Вот он, подопытный, со снятой черепушкой. Руки и ноги привязаны к креслу, мягкий горловой и жесткий головной зажим. Во время операции ему показывали карточки, а он, бескровными губами, называл, что на них изображено. Нейрохирург в это время армировал его мозг, сверяясь со схемой. Десять часов.

А потом, во время восстановления в палате, этот самый парень не смог есть. Рвотный рефлекс вываливал еду на пластиковый нагрудник. Раз за разом. Его кормили внутривенно, пока могли. А когда больше не смогли, его вычеркнули. Ай сама видела, как на обходе, ее отец вычеркнул номер с именем пациента из списка.

Его мозг прошел через «овощерезку» и достался науке, чтобы ученые могли выяснить, что же пошло не так. А еще позже его измененный кусок мозга демонстрировали на занятии по биологии. Ай и остальные зарисовывали в тетради схему армирования.

Бояться нечего, кроме того, что ты станешь ахо, и тебя вычеркнут, а твой мозг запрут мокнуть в банке.

Резиновые зеленые перчатки до локтей. Торжественно вносят слиток. Его нагревают, золото размягчается, едва держит контур, вот-вот поплывет. Гибкие пальцы-змеи крутят проволочки из мягкого золота, от слитка, как от куска пирога, резак отслаивает тонкие пластины. На пальцах перчаток специальный рельеф, который отпечатывается на проволоке и останется памятью в конечном веществе, которым армируют, укрепляют глию, клетки вокруг нейронов. В специальной камере части слитка по очереди осаждают в порошок.

Ассистент следит за приборами. Нейрохирург водит руками над экраном, контролируя манипулятор. Тот вживляет крошечные крупинки в глиальные клетки. Строит из них цепочку, зигзаг. Не случайно. По схеме. Схема расписывается для каждого профессором Генассией.

Конечно, случаются ошибки. Скакнет напряжение. Манипулятор дрогнет. Крупинка упадет мимо схемы. Ошибки неизбежны. Измененный мозг должен справиться с ними. Для этого и дается долгая реабилитация в больничном крыле.

После сплавки с кровью, осадить в порошок слиток можно лишь однажды. В нем запускаются процессы, формулы которых Ай и остальные записывают на классах химии.

– Вас учат не бояться, – неоднократно повторял ей отец.

Страх пациента мешает операции. Любые сильные эмоции мешают операции. Но и искусственно их тормозить нельзя, порошок «не схватится». Тех, кто боится, не оперируют. Их долго готовят. Если они так и не сумеют побороть страх, их списывают. Они становятся санитарами или уборщиками, живут в Замке. Но они никогда не смогут уехать туда, где строится мир. Там работают только измененные, успешные.

***

Вотч на запястье попискивает, когда Ай накидывает мантию поверх больничной формы и выскальзывает из-за тяжелой двери отделения. Осталось девять часов. Она быстрым шагом идет по коридору прочь. Прочь от больничного запаха, который догоняет. Свернув за угол, бежит, подошвы кроссовок приятно пружинят. Вотч попискивает уже угрожающе, расстояние увеличивается, для простой передышки слишком большое. Вот-вот начнет мигать красным и рассылать тревожные сообщения: надзорщице, старшей медсестре, дежурному врачу.

Но Ай останавливается у самой черты. Незримой черты.

– Не будь засранцем, – шепчет она вотчу. – Не будь против меня.

Вотч ее родной, с облупленным ремешком, защитное стекло в царапинах и сколах. Он крутит музыку позапрошлого столетия, не у всех есть такое в функциях, а вот он как-то получил доступ в архаичную медиатеку. Смышленый.

Ай опускается на каменный пол, спиной к стене. У нее есть десять минут передышки. Вотч подаст сигнал, когда надо возвращаться. Хоть бы он забыл. Но он не забудет. Ай закрывает руками лицо. Вдавливает пальцы в лоб, в щеки. Сколько раз твердили: голова тебе не принадлежит, она принадлежит будущему. И в больничном крыле в каждой палате – подтверждение.