Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 60)
Потом я вспомнила ярость. Слепую, разрушительную, рвущуюся наружу, как лава из жерла вулкана. И желание, чтобы причинивший боль ощутил ее сполна. Это были не мои чувства. Они были слишком огромны, слишком древние. И мое собственное желание — не допустить расправы.
Кажется, я мое сознание соединилось с сознанием Истока. Я внутри него.
Я почувствовала его ярость. А еще… страх. За себя. За мир, что он создал. За каждого из нас. Ведь если умрет он, умрем и мы.
— Нет! Пожалуйста, остановись! Ты же не такой! — Я закричала, но звука не было — лишь всплеск отчаяния, побежавший кругами по сияющей глади.
И в ответ не пришло ни ярости, ни согласия. Вместо этого свет вокруг сжался, сгустился, и меня вырвало из утробы Истока и швырнуло в кромешную тьму.
Я не падала. Я просто оказалась там, в чёрной, безвоздушной пустоте, где не было ни верха, ни низа. А потом вдали зажглась точка. Она росла, приближалась, превращаясь в знакомую, ненавистную перламутровую пещеру. Я видела всё со стороны, как призрак.
У края пропасти лежало моё собственное тело — бледное, безвольное. Возле него метались Дао и Паргус. А у входа, застыв в смертоносной позе, стояла Таши с изогнутым клинком в руке.
Я видела, как Паргус, с лицом, искажённым болью, бросился к ней. Видела, как её клинок взметнулся. Видела, как Дао рванулся вперёд, подставив своё тело под удар. Звука не было, но я чувствовала каждый удар сердца, каждую каплю пролитой крови. Я видела, как Таши, с удивлением глядя на торчащую из своего бока рукоять кинжала, медленно осела на пол.
Картина в пещере поплыла, сменившись новым видением. Я увидела Равеллу. Она стояла в круглом зале, перед горсткой других, оставшихся в живых магов, сжимая виски. Её лицо было искажено яростью.
Видение было кристально четким, будто я стояла в двух шагах от нее, невидимая и неслышимая. Я видела каждую прожилку на ее вздувшихся висках, каждый нервный тик в уголке ее рта. Ее сознание, ее планы раскрывались передо мной, как гнилой плод, вскрытый ударом ножа.
«НЕТ!» — закричала я снова, и на этот раз моё отчаяние, смешанное с яростью, ударило в самую суть того, что меня окружало.
Тьма вокруг содрогнулась, и я снова очутилась в потоке света, но теперь он был бурным, клокочущим. Ярость Истока, подпитанная моим собственным ужасом, взметнулась новой волной.
Вихрь света выплюнул меня в новую реальность — или в новый кошмар. Я стояла, вернее, ощущала себя стоящей на зыбкой, вибрирующей поверхности. Подо мной раскинулся Иллюзион, но не тот, что я помнила. Он был похож на муравейник, по которому прошелся сапог гиганта. Перламутровые башни кренились, мосты рушились в бездну, а по улицам, вместо магии, струилась пыль и страх.
В этом намерении была злость, ярость за века пыток, но и безжалостная необходимость. Мудрость, которая знала — иногда, чтобы спасти жизнь, нужно отрезать гниющую конечность.
Мгновение — и я ощутила прилив той самой боли, что толкнула его на этот край. Воспоминание. Острый, жгущий яд сомнения, проникший в его сердцевину через тех, кого он считал частью себя. Предательство. Попытку убить не только его, но и все, что он любил. И нас. Едва не погубил и нас.
Ярость снова взметнулась, горячая и оправданная. Да, он был прав. Они едва не убили его. Едва не убили меня. Желание возмездия, справедливого и полного, было таким сладким, таким соблазнительным. Оно жгло изнутри, и часть моего собственного, человеческого гнева отзывалась на этот зов, жаждала того же.
Исток, желая уничтожить своих мучителей, не учел одного — их дети были здесь. Прямо сейчас, в самой гуще обрушающегося ада.
— Марица, мне страшно! — я вспомнила крик Иларии, когда мы летели на Демитре в столицу. Как маленькая девочка прижималась ко мне.
Я жаждала мщения. Но не убийства детей.
И плевать, что они вырастут. Никто не знает наверняка, кем — убийцей или сонаркой. Тем кто отнимает жизни или тем, кто их спасает. Вот вырастут, выберут, тогда и будут отвечать. А пока они просто дети.
Скорбь. Ему было жаль. Жаль каждую искорку сознания, что он когда-то зажег и что теперь должна была угаснуть по его же воле. Эта жалость была тихой, почти задавленной гневом, но она была. Тончайшая нить, за которую я могла ухватиться.
Я собрала в кулак все, что осталось от моего «я» — все воспоминания, всю боль, всю любовь, всю ярость за несправедливость. И я бросила этот сгусток прямо в сердцевину сознания Истока. Я показала ему Иларию и Аэлиана на месте тех детей. И заставила его почувствовать то, что чувствовала я.
Свет вокруг меня взревел. А в голове все еще мелькали картинки.
Исток, наблюдавший за этой сценой через меня, замер. Его ярость все еще клокотала, но в ней появилась трещина. Он видел это. Видел, как его «мучители» спасали своих детей, а его «защитники» — драконы и люди — спасали самих мучителей от неминучей гибели.
И тут во мне что-то окончательно сорвалось с цепи. Вся моя усталость, весь страх, вся боль — всё это переплавилось в бешеную, ослепляющую ярость. Не на Исток, нет. На его тупое, непробиваемое упрямство!