Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 59)

Тишину нарушил легкий шорох у входа. Паргус вздрогнул и обернулся, ожидая Каэла, но в проеме стояла Таши.

Она была бледна как смерть, ее черные глаза горели лихорадочным блеском, а в тонких пальцах, сжимавших рукоять длинного изогнутого клинка, не было и тени прежней неуверенности. Она вошла бесшумно, как тень, а в движениях была смертельная целеустремленность.

— Таши! — выдохнул Паргус, пытаясь встать, но его ноги подкосились. — Ты… ты пришла помочь? Ты чувствуешь, что он… что Исток…

Он не договорил. Его взгляд упал на клинок в ее руке, на ее позу — готовность к бою, на абсолютную пустоту в ее глазах, где еще вчера он надеялся разглядеть проблеск чего-то теплого. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я понял все, даже не успев ничего проанализировать. Ее внезапная «помощь», ее точные подсказки… все это была не переоценка ценностей. Это была подготовка. Равелла дождалась, пока мы сделаем за нее всю черновую работу — исцелим Исток, — и теперь посылала своего самого юного и фанатичного солдата убрать Светоч, который мог стать новой, еще более опасной помехой на пути Иллюзиона.

— Отойди от нее, Паргус, — ее голос прозвучал ровно и холодно, без единой нотки того хриплого тембра, что был раньше.

— Что?.. Нет, ты не понимаешь, она… — он попытался снова встать, заслоняя собой тело Марицы.

— Я понимаю все прекрасно, — она сделала шаг вперед. Клинок в ее руке описал в воздухе короткую, угрожающую дугу. — Пока она жива, Исток будет слушать ее, а не нас. Не истинных его хранителей. Она должна уйти.

Я уже двигался, мое тело среагировало быстрее сознания. Я не знал, насколько она искусна, но один ее вид — собранный, безжалостный — говорил о том, что шансов у наивного Паргуса против нее не было.

— Паргус, отойди! — скомандовал я, выхватывая из складок плаща свой короткий боевой кинжал. Магия была бесполезна — я был на грани истощения. Оставалось только холодное железо.

Но Паргус не слушал. Он смотрел на Таши с таким надломом, таким отчаянием, что казалось, его сердце разорвется прямо в груди.

— Нет, Таши, пожалуйста… — его голос сорвался на шепот. — Мы же… вчера… Это было неправдой? Все это? Ты просто использовала меня? Чтобы узнать наши слабости?

Ее губы тронула едва заметная, кривая улыбка. В ней не было ни капли сожаления. Лишь ледяное презрение.

— Ты сам позволил себя использовать, демон. Ты так жаждал поверить, что кто-то может принять тебя, что закрыл глаза на очевидное. Я служу Иллюзиону. Его идеалам. Его будущему. И ради этого будущего я сделаю все. От своего я не отступлю. Ни от Иллюзиона, ни от своих убеждений. А тебя… — ее взгляд скользнул по нему, — я никогда и не любила.

Это прозвучало как приговор. Как последний, добивающий удар. Лицо Паргуса исказилось от боли. Он издал странный, сдавленный звук — не крик, а стон раненого зверя — и бросился на нее.

Это было не нападение. Это было самоубийство. Ослепленный горем, он не видел ее стремительной реакции, не видел, как ее клинок взметнулся, устремляясь прямо в его горло.

Я был быстрее. Я рванулся вперед, отталкивая Паргуса в сторону, и мой кинжал встретил ее удар с оглушительным лязгом. Искры посыпались из точки соприкосновения стали. Сила ее удара заставила мою руку онеметь до локтя. Боги, она была сильна! Ее движения были быстрыми, точными и смертоносными, как удар кобры.

— Не мешай, феорилец! — прошипела она, ее глаза сверкали в полумраке. — Твое место — в прахе истории, вместе с твоим прогнившим королевством!

Она атаковала снова, ее клинок плясал в воздухе, выписывая сложные траектории. Я едва успевал парировать, отступая к телу Марицы. Каждый ее удар был рассчитан на то, чтобы пробить мою защиту и добраться до беззащитной цели. Паргус, оглушенный и окровавленный от моего толчка, пытался подняться, его крики были полны отчаяния и ярости.

— Остановись, Таши! Пожалуйста!

Но она была глуха. Ее фанатизм превратил ее в идеальное оружие. Она видяла мою усталость, мои замедленные реакции, и усилила натиск. Один из ее ударов скользнул по моему предплечью, оставив глубокую кровоточащую рану. Я отступил, споткнулся о край плаща Марицы и на мгновение открыл ее.

Этого мгновения хватило. Клинок Таши взметнулся для последнего, решающего укола — прямо в грудь лежащей Марицы.

И в этот миг время замедлилось. Я увидел торжествующую улыбку на лице Таши. Увидел искаженное ужасом лицо Паргуса, который пытался доползти. Услышал его хриплый крик: «НЕТ!»

Мое тело среагировало само. Без мысли, без расчета, чисто на инстинкте. Я не пытался парировать. Я рванулся вперед, под летящий клинок, и вонзил свой кинжал ей в бок, под ребра, туда, где знал — находится сердце.

Сталь вошла глубоко, с тихим, влажным звуком. Ее глаза расширились от шока. Торжество в них сменилось недоумением, затем — болью. Ее собственный удар потерял силу, клинок лишь оцарапал кожу на шее Марицы, оставив тонкую кровавую полоску.

Она медленно опустилась на колени, ее пальцы разжались, и оружие с грохотом упало на перламутровый пол. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было страха. Лишь все то же ледяное презрение.

Паргус, рыдая, подполз к ней и схватил ее за плечи.

— Зачем?.. Зачем ты… — он не мог вымолвить слова.

Она кашлянула, и на ее губы выступила алая пена. Но даже сейчас, умирая, она не сожалела.

— Я… служу… Иллюзиону… — прошептала она, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо него, мимо нас всех. — От своего… не отступлю…

Ее тело обмякло. Голова безвольно упала на плечо. Но на ее лице застыло выражение не покоя, а фанатичной убежденности.

Паргус, держа ее на руках, завыл. Это был звук абсолютной, всепоглощающей потери. Звук разбитого сердца и разрушенной веры.

Я смотрел на него, на этого демона, сжимавшего в объятиях бездыханное тело своей возлюбленной, и чувствовал нечто вроде жалости. Не презрительной снисходительности, которую я обычно испытывал к слабости, а тяжелого, холодного камня на дне собственной души.

Паргус. Шумный, эмоциональный, нелепый в своей искренности. Он верил в лучшее с упрямством, достойным лучшего применения. И в последние дни… Шеров хвост, не только он ей поверил. Ее точные подсказки, ее внезапная «нормальность», тот миг в тени, когда она смотрела на его чертежи с неподдельным интересом… Это был не просто расчет. В этом была частичка чего-то настоящего. Искры, за которой так отчаянно гнался Паргус. И я, циник и скептик, допустил оплошность — на мгновение позволил себе думать, что даже в этом искаженном мире возможно чудо искренности.

Как же мы ошибались. Оба.

А сейчас он рыдал, его плечи тряслись, а по его залитому кровью лицу струились слезы, смешиваясь с пылью и ее кровью.

Мне… мне хотелось его утешить. Сказать какую-то банальность о том, что все пройдет, что он найдет силы жить дальше. Но слова застревали в горле комом. Что я мог сказать? «Она тебя не любила»? Он и так это знал. «Ты не виноват»? Но он был виноват. Своей слепой верой он чуть не погубил нас всех. И свою боль он заслужил по собственной глупости.

Но видя его агонию, я понимал — никакие логичные доводы сейчас не работали. Передо мной был не глупец, а раненый зверь, и тыкать в его рану пальцем, указывая на его ошибки, было бы актом бессмысленной жестокости.

Я сделал шаг вперед, мои сапоги глухо стукнули по полу. Он не обратил внимания. Я медленно опустился на одно колено рядом с ним, игнорирующую пронзительную боль в раненой руке.

— Паргус… — мой голос прозвучал непривычно хрипло.

Он не ответил. Его рыдания стали лишь громче, отчаяннее.

Я занес руку, чтобы положить ее на его плечо — неуклюжий, ничего не значащий жест. Но остановился в сантиметре от него. Что этот жест даст? Ничего. Он не вернет ему веру. Не воскресит призрака той девушки, в которую он влюбился. Не снимет с него вины.

Я сжал кулак и опустил руку. Утешение — не моя стихия. Моя стихия — расчет, действие, холодная оценка ситуации. А ситуация требовала, чтобы мы выжили. Чтобы Марица выжила.

— Её нет, Паргус, — сказал я тихо, но твердо, перекрывая его рыдания. — А нам еще нужно жить. Вставай. Она того не стоит. Ни твоих слез, ни твоей жизни.

Я повернулся к Марице, проверяя ее пульс. Он был все таким же частым, но ровным. Исток все еще бушевал, но ее тело было в безопасности. Пока.

А позади меня Паргус продолжал сидеть на полу, качаясь из стороны в сторону и тихо хныча над телом женщины, которая отняла у него не только любовь, но и веру в саму возможность любви.

А снаружи, за стенами пещеры, собирались последние члены Иллюзиона, которым не было дела до наших маленьких человеческих драм. Собирали последние силы для того, чтобы вновь вцепиться в глотку Истоку и отвоевать свою иллюзорную власть.

Глава 26

Суд и милость

Первое, что я почувствовала, — это отсутствие боли. Ни ломоты в изможденных мышцах, ни дрожи в перенапряженных пальцах, ни привычного фонового гула в висках от постоянного контакта с искаженной магией. Была лишь лёгкость, странная и неестественная, будто меня вынули из собственного тела, тяжелого и хрупкого, и поместили во что-то бестелесное.

Я открыла глаза — или мне показалось, что открыла. Вокруг не было ни перламутровых стен пещеры, ни сияющей бездны Истока, ни тревожных лиц друзей. Не было ничего привычного. Я парила в потоке чистого света, мерцающего разными оттенками и бликами. Оно текло вокруг меня, сквозь меня, и я была его частью.