Александра Европейцева – Марица. Исток (страница 32)

Я предпочла не уточнять, каких именно детей она имела ввиду.

Сборы Демитра были образцом военной четкости — один мешок, аккуратно упакованный денщиком. Дети, Илария и Аэлиан, были на взводе, их глаза горели от предвкушения приключения. Маршал Янг, провожая нас у ворот поместья, сунул внукам по увесистому прянику.

Самым странным во всей этой подготовке была легкость, с которой Его Величество согласился сменить королевскую карету с гвардейским эскортом на поездку с торговым обозом. Я ожидала долгих споров, но вместо этого, выслушав мой план присоединиться к торговому каравану, король лишь задумчиво постучал пальцами по ручке кресла и кивнул.

— Разумно, — сказал он коротко. — Неприметно. И ты будешь под прикрытием наемников из гильдии купцов. Гораздо меньше внимания, чем королевский эскорт с гербами. Согласен.

Истер, стоявший рядом, поднял бровь, но промолчал. Только когда аудиенция закончилась, и мы вышли в коридор, он тихо прошипел мне на ухо

— Что это с ним?

Я недоуменно пожала плечами, но зацикливаться на этой мысли не стала. Мне решение отца определенно было на руку.

Путешествие оказалось на удивление спокойным. Два дня в пути пролетели как один долгий, наполненный запахом пыли, лошадей и свежескошенных полей день. Мы двигались неторопливо, вливаясь в размеренный ритм каравана. Повозки, груженные тканями, инструментами и книгами из столицы, покачивались на ухабах, их колеса мерно поскрипывали. Купцы, ремесленники и редкие путешественники, как мы с Демитром, негромко обсуждали деловые вопросы и травили байки в пути. Наемники гильдии — молчаливые, внимательные мужчины с военной выправкой — держались по периметру, их взгляды постоянно сканировали окрестности, но делали это ненавязчиво, по-деловому.

Дети первое время жались ко мне в крытой кибитке, широкими глазами глядя на бескрайние поля и перелески, мелькавшие за пологом. Но уже к концу первого дня любопытство победило робость. Илария вовсю болтала с погонщиками, расспрашивая о лошадях, а Аэлиан напоминал беспокойный сгусток магической энергии, просто не способный усидеть на одном месте.

Демитр большую часть пути провел верхом, объезжая караван, сливаясь с наемниками в единую, слаженную систему охраны. Но по вечерам, у костра, он весь принадлежал нам. Он сбрасывал с себя напряжение дня, становился проще, мягче. Он рассказывал детям сказки и грубоватые солдатские байки, которые те слушали, раскрыв рты. А потом, когда они засыпали, закутанные в пледы в кибитке, мы с ним сидели у огня, пили травяной чай и молча смотрели на звезды.

Это напоминало мне совсем другое путешествие. В сжатом пространстве телеги с шестью раненными солдатами. Я улыбнулась и поймала взгляд Демитра. Он тоже вспоминал о ней.

И вот теперь, утром третьего дня, когда наша повозка отошла от каравана и свернула на знакомую, ухабистую дорогу, ведущую к деревне, мое спокойствие начало таять. На смену ему пришла тихая, но навязчивая тревога.

Я знала этих людей. Любила их. Они растили меня, лечили мои сбитые коленки, ругали за проказы и тайком подкармливали пирогами. Для них я всегда останусь маленькой Марицей, дочерью Адорда и Лисарии. А Демитр… Демитр был для них чужаком. Столичным генералом. Человеком из другого, незнакомого и пугающего мира.

Я украдкой взглянула на него. Он сидел напротив, прямой и собранный даже сейчас. Его взгляд был устремлен на расстилающиеся за пологом поля, но я чувствовала его внимание — острое, аналитическое, сканирующее местность на предмет угроз. Он был солдатом до мозга костей. Таким его и увидят.

Мои односельчане не знали условностей и дистанций столичного общества. Их любовь была шумной, искренней и… навязчивой. Они будут заглядывать в глаза, хлопать по плечу, задавать самые прямые и бесцеремонные вопросы. «А что, генерал, правда, что у вас во дворцах золотые нужники?», «А много ль народу на войне порубил?», «А как ты, Марица, у такого сурового мужика уживаешься? Не бьешь?». Они будут тыкать пальцем в его шрамы, предлагать самогон в восемь утра и пытаться научить доить корову.

С Иларией и Аэлианом проблем возникнуть не должно. Дети есть дети. Илария точно быстро подружится с местной детворой, а вот Аэлиана с рук не спустят.

Сердце сжалось от предчувствия катастрофы. Я представила себе Демитра, зажатого в углу горницей тетей Ульмой, которая будет с пристрастием допрашивать его о намерениях и размере жалования. Представила его каменное лицо и сжатые челюсти. Он не привык к такому. Его мир — это приказы, дисциплина, четкие границы. А здесь эти границы стирались в прах одним лишь радушным хлопком по спине.

Я уже почти пожалела, что поехала.

Сильное, теплое прикосновение его пальцев к моей руке прервало поток панических мыслей. Я вздрогнула и встретилась с его взглядом. В его глазах не было ни раздражения, ни напряжения — лишь спокойная, глубокая уверенность.

— Перестань нервничать, — сказал он тихо, чтобы не разбудить детей, дремавших на моих коленях. Его большой палец провел по моим костяшкам, снимая невидимое напряжение. — Все будет хорошо.

— Они… они очень прямолинейные, — предупредила я, чувствуя, как тепло от его прикосновения растекается по руке. — И очень любопытные. Они могут задавать вопросы… самые неожиданные.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке.

— После допросов в кабинете у твоего отца и светской болтовни с дамами, у которых ядовитее языка только платья, деревенская прямота покажется мне отпуском, — он пожал мне руку и отпустил, его взгляд снова устремился на дорогу. — Я справлюсь, Марица. Я здесь не как генерал. Я здесь как твой жених. И я буду вести себя соответственно.

Его слова подействовали на меня успокаивающе. Он был прав. Ладно. Будь что будет.

Повозка, наконец, миновала последний поворот, и впереди, в лучах полуденного солнца, показалась деревня. Первой, как всегда, была старая мельница с неподвижными крыльями. За ней — крыши домов, дымок из труб, знакомые до боли силуэты.

И первая фигура на дороге — высокая, худая, с посохом в руке. Старый пастух Гордон. Он прикрыл ладонью глаза от солнца, вглядываясь в подъезжающую повозку.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и улыбнулась. Действовать будем по обстановке.

Тревоги мои, к счастью, оказались напрасными. Демитр, к моему величайшему удивлению, влился в деревенскую жизнь с такой естественностью, будто родился и вырос не в столичном особняке, а в соседнем доме.

Старик Гордон, прищурившись, осмотрел его с ног до головы, хмыкнул и, вместо допроса, спросил, не хочет ли генерал взглянуть на его жеребца — того самого, что я когда-то лечила от мокрецов. И Демитр с искренним интересом отправился к загону, внимательно выслушивая пространные рассуждения пастуха о кровных линиях и норове животного.

Апофеозом же стало одобрение Маса. Староста, мужчина видавший виды, с руками размером с лопату, после вечера, проведенного за кружкой темного деревенского эля и разговорами о пограничных стычках (о которых Мас, к моему удивлению, был прекрасно осведомлен благодаря странствующим торговцам), тяжело хлопнул Демитра по плечу, едва не вогнав того в землю, и громогласно объявил на всю улицу:

— Хорош мужик! Коренастый. В руках уверенный. Надежный! — Он подмигнул мне, его глаза блеснули озорными искорками. — И в постели, поди, будет огонь! Не прогадала, Марька!

Демитр лишь фыркнул, с достоинством приняв и похвалу, и намек, а я почувствовала, как горит все лицо, и поспешила сменить тему.

Дети были в полном восторге. Илария и Аэлиан носились по деревне с ватагой местных ребятишек, их восторженные крики оглашали окрестности. Точнее, носилась Илария, а Аэлиан все еще неуклюже пытался поспевать за сестрой. Они пачкались в земле, ловили кузнечиков, с упоением слушали страшные истории у вечернего костра и нахваливали простую деревенскую еду, которую их столичная кухарка ни за что бы не подала к столу.

Мой старый каменный дом встретил нас уютной прохладой. Он был безупречно ухожен — всюду чистота, на столе свежий хлеб и кувшин молока, а в печи уже были затоплены лучины, присланные соседкой. За всем этим чувствовалась неустанная, ненавязчивая забота всей деревни в течение всех этих лет. Я прослезилась, а Дафне в ответ сказала, что это меньшее, чем могла отплатить мне деревня — за спасение во время войны, за присылаемых из столицы специалистов в год, когда урожай в их местности был совсем плох. И за припасы, присланные лично короной, чтобы деревня не погибла с голоду.

На следующий день мы с Демитром взяли лопаты и отправились в лес. Там, под старой липой, в надежном кованом сундуке, хранилось то, что я спасала от феорильцев. В том числе и ордена отца, мамины драгоценности и их переписка. Мы аккуратно откопали сундук и перенесли его в кибитку, поставив его рядом с дорожными мешками.

А потом мы оба, не сговариваясь, включились в подготовку к свадьбе.

Он, к моему удивлению и тайной радости, не гнушался самой черной работы — рубил дрова для общего стола, таскал тяжелые скамьи, помогал растягивать праздничные гирлянды из полевых цветов между домами. Его мундир сменила простая холщовая рубаха, а на лице вместо привычной собранности появилось новое, спокойное и умиротворенное выражение. Он ловил мои взгляды и отвечал на них легкой, почти незаметной улыбкой, и от этого на душе становилось тепло и светло.