Александра Елисеева – Снежник (страница 44)

— Вы покушались на жизнь моего брата, а теперь желаете помощи? — с раздражением спрашивает он.

— Не смешите, — с досадой морщится Ларре, недовольный из-за напоминания о его промахе. — Я знал, что айвинские знания помогут Ильясу выжить.

— Пусть так, — соглашается пустынник. — Но это не означает, что я окажу вам поддержку.

Зрачки Таррума столь широки, что делают его глаза почти черными. Любой другой бы побоялся в них смотреть, но не Дарий.

— Я заплачу вам, — обещает норт.

— Пустое… Звон монет меня не волнует.

Ларре злится, но его гнев лишь забавляет айвинца.

— Тогда я прикажу вам, — угрожая, предупреждает наделенный древней силой мужчина.

— Думаете, поможет? — не испугавшись, отвечает с ироний брат Ильяса.

— Даже на волков действует.

— Только не на даану, — улыбается Дарий.

— Даже Лию моя сила прижимала.

— Ошибаетесь, — указывает на оплошность айвинец. — Выходит я своим замечанием попал в точку… Дурила она вас, норт.

Ларре задумывается над его замечанием. Неужели пустынник не врет? Но зачем волчице это? И тут Таррум вспоминает. Аэдан… Она же ему просто мстила! А Ларре повелся на звериную игру. Дурень… Выходит, старый друг вовсе и не предавал его, подливая отраву в вино. Но кто же тогда?

И норт догадывается. Загадочное убийство в его доме. Немой. Вот кто добавил в кубок яд! Но несмотря на ложь даану, Таррум не оставляет желания ее найти. Хотя бы, чтобы поквитаться.

— Мне нужен этот план, — давит он на собеседника. — Что вы хотите взамен?

Дарий задумывается лишь на миг, чтобы озвучить давно созревшее в голове решение:

— Вы больше не появитесь в Аркане.

Несмотря на неприятное для него условия, ценные бумаги норт получает той же ночью.

Я не пила уже так давно, что перед глазами начинают мелькать мушки. Я начинаю путать сон с явью, и порою мне кажется, что я давно на свободе. Тогда во сне я пью так жадно, как только могу, не способная насытиться.

А потом мне мерещится лицо Ларре с грозовыми серыми глазами и черными волосами, которые на ощупь куда мягче, чем кажутся. Меня шелковым коконом обволакивает его тягучий запах. Какой странный сон… Мужчина легко берет меня на руки, будто не ощущая тяжести моего тела, и куда-то несет.

— Там инквизиторы, — зачем-то предупреждаю его я. Мой голос слишком слабый, но он все равно слышит меня.

— Знаю, — мягко отвечает норт.

И даже после я будто бы различаю урывками его речь, то открывая глаза, то снова погружаясь в чернильный омут. Продержаться бы, выдержать еще немного, но не сдаться так быстро на милость тьмы.

Но она всесильна…

Мое пробуждение странное. К лицу подносят стакан горчащей воды, и я жадно пью его, но жажда все не уходит.

— Еще, — произношу я сухими губами, пытаясь тянуться за влагой. Открываю глаза и вижу рядом с собой человека.

— Пока вам больше нельзя, — с теплотой говорит мужчина. Я узнаю его: видела в подземельях. Не запертым, как я в клетке, а свободно идущим вслед за инквизиторами, хотя взгляд его, подобно всем пленникам, был тоже затравленным и уставшим. Фасции звали человека Вемиан Корри, и я запомнила его имя, сама не знаю почему.

— Кто вы? — даже обессиленная, я все равно желаю узнать правду. Но не могу даже подняться с постели, чтобы посмотреть ему глаза. От мужчины пахнет пряными травами и сухой зеленью. Такой насыщено-осенний запах…

— Лекарь, — отвечает он, отмеряя мне капли. Затем Вемиан подносит к моему рту железную ложку, и я послушно глотаю горькое лекарство, слишком обессиленная, чтобы сопротивляться.

— Умница, — хвалит мужчина. На меня снова накатывает дремота, и я снова засыпаю, не способная совладать с тьмой.

Мои сны уже не такие тревожные как прежде, когда мне снились лишь пытки Баллиона. Тогда было тяжело отличать реальность от наваждения. В подземельях же за временем уследить трудно. Но новые сновидения я не запоминаю, хотя просыпаюсь с ощущением чего-то приятного и светлого, а при пробуждении чувствую себя уже не так дурно, как раньше. Но все равно напоминанием о катакомбах мое тело по-прежнему сводит от боли.

Открыв глаза, я оглядываюсь, но не понимаю, где нахожусь. Я лежу на кровати, но от темного белья пахнет мне не знакомо: резкими духами, от которых я морщусь. Но в самой комнате разлит хвойно-мускусный запах Ларре, хотя помещение не выглядит похожим на его городское поместье.

Я так привыкла к тьме, что щурюсь, глядя на солнце, легко проникающее в покои, несмотря на плотные шторы. Мне хочется встать, но подняться я не могу — сил нет.

Сначала я даже не решаюсь поверить, что не нахожусь под землей, где лежу, сжавшись клубком от страха. Неужели мне не нужно снова бояться, что инквизиторы проникнут в мою клетку и достанут свой хлыст, весь унизанный кристаллами льда? А Ларре в самом деле вызволил меня и мне не померещился тогда его низкий голос?

— Светлого дня, — в комнате раздается холодное приветствие норта. Все мое тело покрывается от него мурашками. Поворачиваю голову и вижу его изможденное, усталое, но ужасно злое лицо.

— Светлого, — так громко, как только могу, произношу я, но изо рта вырывается лишь жалкий и тихий шепот. Самой неприятно, что он видит слабость, приковавшую меня к кровати. Мне хочется зарыться с головой под пуховой одеяло, скрывшись от досадного внимания человека, но я не могу даже пошевелиться. Все мое тело словно онемело под его немигающим взглядом.

— Как подземелья? — раздается ледяная насмешка.

— Прохладно, — равнодушно отвечаю я. А сама вспоминаю и плети, проходящиеся по телу, и тьму, кутающую меня, будто посмертный саван. Голод и жажда. Не иссякающая боль… Я вздрагиваю, вспоминая все это.

Мне повезло: Вемиан Корри обработал все увечья на моей коже. Прочистил раны, смазал тело мазью, наложил тугие повязки. На мне все заживает быстро, и скоро от пребывания в катакомбах на мне ни останется и следа. Но только не внутренне… Моя память полна пугающих воспоминаний, которые бьют не хуже, чем тонкий упругий хлыст Баллиона.

Помнится, когда болт охотника Саттара попал в мою шкуру, Таррум призвал свое колдовство, и оно почти исцелило меня. Сейчас бы мне не помешало немного той древней силы, но я вижу, как мужчина истощен после прогулки по подземельям.

— А тебе? — с иронией спрашиваю, опустив как всегда желанное для него обращение «норт». Он усмехается:

— Мрачновато.

Мы молчим. Он хочет мне что-то сообщить, но все отступает. А мне тяжело даже слово сказать.

— Поблагодарила бы! — раздраженно меня укоряет. Было бы за что… Серость Арканы не способна заменить ледяную красоту северного полуострова — Айсбенга.

— Много чести… — выдыхаю я.

Наконец, он говорит мне то, что все собирался. Встречается с моими глазами и отрешенно произносит:

— Я знаю, что ты соврала.

Я не чувствую удивления, на меня не накатывает тревожное волнение от его вскользь брошенной фразы. Мою ложь Ларре Таррум слышал лишь единожды. Может, я что-то умалчивала, но напрямую врать не решалась — боялась, почует. Но в тот раз все было иначе. Тогда он сам скрутил мое тело болью, и я могла ее побороть. Но не стала… Подчинилась, чтобы ловко его обдурить. Соблазн был велик — разве я могла удержаться?

Мне интересно, кто раскрыл ему правду, но вопрос не задаю. Что он изменит?

Я позволяю человеку почувствовать радость победы. Пусть ликует от того, что снова почуял мои помыслы и заодно провел инквизиторов, вызволяя меня.

— Яд ведь подлил немой?

— Кто же еще? — усмехаюсь я.

— Действительно, — бормочет он. Затем поднимает голову. В глазах — пустота. — Зачем? Зачем, Лия?

— Что тебе интересно?

— Ты ведь убила Аэдана… Моими руками.

Как всегда наблюдательно, норт. В моих жилах закипает огонь. Гнев накатывает на меня. От его нелепых вопросов, от которых я устаю, от этого отрешенного взгляда… Хватит мучить меня.

— Аэдан вел игру против меня. Ты сам знаешь… А что до твоих рук, — я мрачно улыбаюсь. — Ими же ты убил моего дона. А я не умею прощать.

Его лицо трогает злость — отражение моей ярости. А потом он вдруг начинает смеяться, хмуро и без радости, но мне хочется поддержать его смех. Так нелепо!

— Тогда мы в расчете, волчица.

— Похоже на то…

Если не считать, что я все еще нахожусь в сумрачной империи и надо мной имеет власть хозяин — человек. А в остальном — жизнь начинает налаживаться.

Глава 18

Ларре пьян. Он с трудом стоит на ногах, опираясь на стену, и со злостью бросает мне:

— Что ты сделала со мной?