Александра Баркова – Зачарованный сад (страница 21)

В чем сущность праздника? В том, что ты становишься не тем, кто ты в обыденной жизни. Ты надеваешь принципиально другую одежду — или шелковую, с позументом и жемчугом, или, наоборот, обвешиваешься соломой и надеваешь маску, становишься «шутом гороховым». Ты преображаешь свой дом, украшая его. Ты ешь иную пищу, нежели в будни. Словом, в праздник ты создаешь вокруг себя совершенно иную жизнь.

^{Сказка о цветке папоротника. Антоний Пиотровский, ок. 1910 г.}

^{Частная коллекция / Wikimedia Commons}

Между прочим, сейчас, когда городская культура возрождает лучшие черты народной, это явление иной жизни мощно развилось в социальных сетях: люди наряжаются, устраивают красивую фотосессию, а потом про них пишут: «Фу, это все ненастоящее, на самом деле они живут не так!» Почему возникает это осуждение сейчас, но так не осуждают крестьянские праздники? Ведь тот шитый жемчугом венец, который выставлен в музее, деревенская девушка тоже не носила каждый день! Но крестьянские праздники были регулярны и охватывали все общество, поэтому они воспринимаются как норма, а современные фотосессии — индивидуальные и спорадические, поэтому они воспринимаются как нарушение нормы.

Зачем же нужен крестьянский праздник? Ответ кроется… в наших жалобах на стресс. Хотя, если вдуматься, наша жизнь в сытости и тепле в тысячу раз благополучнее крестьянской — с неурожаями, холодом («Мороз, Красный нос» перечитайте, и ведь там показана семья, которая была счастливой!) и чудовищно высокой смертностью. Так почему же от стресса страдает горожанин, а не крестьянин?

Ответ на этот вопрос — а потому что у крестьян есть праздник. Крестьянский праздник с его игровым началом, переодеваниями, принципиально иным поведением оказывается мощнейшим средством против стресса, а то, что действо охватывает всю деревню, многократно усиливает эффект.

В этом причина нынешней популярности мифологии (и в виде научных книг, и в виде фэнтези) — современный человек интуитивно чувствует необходимость регулярно выпадать в иную реальность, и это не уход от так называемой настоящей жизни, а источник сил для нее. В этом же и причина популярности вот этих самых экскурсий — а что еще может сподвигнуть людей, разбирающихся в биологии, слушать про цветущий папоротник?

Итак, мы рассмотрели народный праздник с положительной стороны и пока ничего не сказали о Купале. А теперь мы перевернем медаль…

Каждый праздник — это коллективное переживание какого-то конкретного чувства, и Купала — это страсть. Обычно говорят, что Иванов день — это праздник сексуальной свободы. Это не так. Это время обязательного нарушения сексуальных запретов. Если любой праздник — это время антиповедения, то Купала — это антиповедение сексуальное. Причем места, где происходили оргии, тоже были регламентированы, этнографы фиксируют название местностей с матерными корнями.

^{Русская красавица в венке. Константин Маковский (1839–1915).}

^{Частная коллекция / Wikimedia Commons}

Вообще у крестьянина отсутствует то, что мы называем личной жизнью. Весь его секс строго регламентирован, это касается и «нужно», и «нельзя», и «нужно, но не с женихом/невестой/мужем/женой».

Группа молчит подавленно. Купальскую свободную любовь они себе представляли как-то не так…

Самое время уйти от суровой реальности в какую-то волшебную историю. Мы идем к русалочьему пригорку. Там разрослись папоротники — под кронами темно и влажно, им хорошо. В засушливый год именно они оказываются самыми пышными и зелеными в саду. Я снова рассказываю про русалок, подснежники и папоротники, один-два человека кивают — они были на той экскурсии. Но главный наш сюжет совсем другой.

^{Папоротник. Фотография Александры Чурилиной.}

^{© Чурилина А., фото, 2025}

Истории про папоротник бывают такого рода: у некоего мужика потерялись кони или волы, он пошел их искать, шел до ночи, ночью к нему в лапоть упал цветок папоротника — и стал мужик понимать язык зверей и трав, стал слышать, «как цветет земля», пропажу, конечно же, нашел, возвращается домой, и тут ему встречается или черт, или другой демонический персонаж — барин (да, ничем не лучше черта) — и хитростью выманивает у него цветок.

Каков возраст этого сюжета? Понятно, что барин в нем появился не раньше XVIII века, но сама история много-много старше. Впервые в мировой литературе она встречается почти четыре тысячи лет назад, в вавилонском эпосе о Гильгамеше. Гильгамеш — царь и великий герой, поэтому он не теряет ни коней, ни волов, а теряет он своего друга и побратима Энкиду — тот погибает по воле богов. И Гильгамеш, потрясенный его смертью, отправляется искать бессмертие. Он добирается до единственного человека, пережившего потоп, и тот начинает испытывать его. И первое испытание Гильгамеш… проваливает, а потом второе… проваливает, а уж третье… тоже проваливает. Тем не менее он узнает, что на дне моря растет цветок бессмертия, Гильгамеш ныряет за ним, добывает и идет с ним в свой город. И вот когда родной город уже виден, Гильгамеш решает искупаться — неприлично же царю приходить в дорожной пыли! А пока он купается, приползает змея и похищает цветок бессмертия.

^{Купальская ночь. Витольд Пружковский, 1875 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Как мы видим, в вавилонском сюжете нет папоротника, но в остальном он более чем похож на русский. Разумеется, они возникли независимо друг от друга, но отражают одну и ту же мечту о достижении невозможного — а поскольку и знание языка трав, и бессмертие для древнего человека невозможны, то герой теряет такой цветок. В обоих случаях сюжет строится на том, что цветок достается недостойному, и если простой крестьянин в этой роли вполне уместен, то превращение могучего победителя чудовищ в неудачника — это очень сильный авторский ход писателя по имени Син-лике-унинни (он жил в XVII веке до н. э., писал клинописью по глине, но это не мешает ему быть вполне современным по духу автором).

Мы сворачиваем на боковую дорожку к следующим папоротникам.

Несмотря на то что церковь именовала папоротник «цветами дьявола», в народе его именовали «святая папора». Народное православие отлично встроило в языческие, по сути, ритуалы христианскую атрибутику: поскольку ищущий жар-цвет должен защищаться от нечистой силы, то ему следовало подготовить себя к этому постом и молитвой, взять с собой сретенскую свечу, а круг от нечисти очертить не просто ножом, но именно тем, которым разрезали пасху. Другой вариант — этот круг следовало выложить поясом священника, причем этот пояс надо было… украсть. Могло защитить от нечисти и Евангелие, но тоже краденое.

Магия краденого очень широко представлена в народных верованиях: самые разнообразные предметы перестают быть обыденными и становятся чудодейственными, если их стащить у соседа. Логика таких действий нам вполне понятна: ритуальное воровство — это могучий выброс адреналина в кровь, что обостряет интуицию и вообще активизирует все силы организма. Но когда речь идет о том, что для купальского костра надо было воровать дрова, то это выглядит органично, когда же от купальской нечисти защищает не всякое Евангелие, а именно краденое, то это смотрится… скажем так, странно.

Еще один пример встраивания христианских реалий в поверья о папоротнике. Все знают, что жар-цвет цветет совсем недолго. Часов у крестьян, разумеется, не было, поэтому короткие отрезки времени измеряли чтением молитв. Так вот, жар-цвет сияет ровно три молитвы.

Что же мог дать жар-цвет? Поверье про клады — наиболее известное, но, как ни странно, не самое распространенное. По сути, оно — частный случай уже знакомых представлений о том, что цвет папоротника дает знание языка животных, языка трав (мы уже говорили о том, что народная медицина часто была суеверием; как видим, это вполне осознавалось крестьянами), всеведение вообще и знание, где зарыты клады, в частности. В число знаний, которое дает «святая папора», входит и способность к распознаванию всех ведьм. Как уже было сказано, в народной культуре «ведьма» — это персонификация беды, и поэтому фольклор изобилует руководствами, как же узнать, кто из реальных соседок является носительницей этих злых сил. Неудивительно, что цветок папоротника считается самым эффективным.

Еще одна способность, которую он дает, — невидимость, причем истории о ней часто не имеют негативного финала: это уже знакомый сюжет о том, как к мужику в обувь случайно попал цвет папоротника, он этого не замечает, приходит в деревню — и с удивлением обнаруживает, что его никто не видит.

Тропинка сворачивает за куст бузины, и мы видим… фонарный столб. Очень красивый, с литыми узорными элементами — он совершенно дико смотрится посреди леса-дендрария, заставляя вспомнить «Хроники Нарнии» Клайва Льюиса. Понятно, что семьдесят лет назад планировка ботанического сада была другой и этот фонарь светил… но сейчас он вызывает ощущение, будто ты попал в сказку.

Мы идем довольно большим переходом (тропа делает длинную петлю, хотя по прямой нам бы было метров пять) и останавливаемся там, где занимались виртуальным проращиванием сквозь череп змеи. Лука странного, конечно, не видно, но зато может повезти на цветущий куст чубушника, который мы неправильно именуем жасмином. Коричневые листья орешника от нехватки солнца стали банально зелеными, но нас интересуют не они, а все та же длинная, извивающаяся по земле ветка, так похожая на змею.