Александра Баркова – Зачарованный сад (страница 20)
2004 год (что характерно, нашей эры), я работаю в музее. У нас в отделе есть девушка, носит распущенные волосы ниже лопаток. Идем на какое-то мероприятие. И вдруг начальница пресс-центра говорит ей: «Что это ты распустехой идешь? Приберись!» Бедная девушка не понимает, что не так, она всегда так ходит, на дворе двадцать первый век, и это столица, не деревня же! Еле-еле конфликт удалось замять.
И наконец, счастливая история. 1999 год, я решаю поехать на Селигер. Выбираю деревню на самом дальнем краю озера (туда пароходик летом ходит два раза в неделю — и больше никакого транспорта, кроме личных машин!), там в каждой семье есть лодка, я быстро выучилась грести и стала уходить гулять по озеру на 10–12 часов. Устанешь грести — выходишь на берег, научную книгу читаешь, грибы собираешь… красота! И вот в какой-то момент я слышу мужские голоса. Ну, молодая женщина, одна в лесу, идут охотники… неприятная ситуация. На душе у меня скверно, я стою неподвижно. Волосы у меня по-прежнему до пояса, полураспущены, на мне белая юбка до пят и зеленая кофточка. Охотники подходят, видят меня. Один другому говорит: «Смотри, русалка стоит!» — тот отвечает: «Ага», — и оба топ-топ быстро в чащу. Уникальный случай, когда одинокая девушка напугала двух взрослых мужиков. После историй о русалках, которые зовут парней «на ветвях колыхаться», можно понять, что напугало охотников. Но подлинный триумф у меня был позже. Мой коллега издал статью с современными поверьями о русалках[14], и это были тексты на полтора абзаца примерно такого типа: «На мостках-то, где бабы белье полощут, в сумерки сидит хто-сь, не разберешь, а подойдешь ближе, так оно и бултых в воду. Вот то русалка была», — и я в ответ рассказываю ему эту полноценную сюжетную историю, да к тому же с объяснением, что было на самом деле. Так что, если вы читаете в книге нашего выдающегося этнографа Дмитрия Константиновича Зеленина «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки» о том, что юноша женился на русалке, вы теперь будете понимать, что это не выдумка.
Образ птицы Сирин в русской вышивке.
The Metropolitan Museum of Art
Нам надо двигаться к выходу, и я спрашиваю группу, как пойдем: по удобной тропе или опять по дебрям? Группа единодушно требует дебри, на что я отвечаю: расступитесь — и позади вас окажется тайный проход. Они слушаются — и с удивлением обнаруживают узенькую тропку, которую, разумеется, сначала не заметили. Она заросла, и нам приходится уклоняться от веток…
Мы осторожно пробираемся по ней и внезапно оказываемся на всем знакомой площадке входа в альпинарий. Только у нас это будет выходом.
У нас остался без ответа самый главный, самый волнующий вопрос: как же все-таки в Древней Руси называли тех самых прекрасных мифических дев, которые в итоге дали наш образ водной русалки? Иначе говоря, как звались «русалки с грудью», но не духи поля, а духи, связанные с водой? И кстати, с какой именно водой они были изначально связаны?
Ответ нам дают те же поучения против язычества XI–XII веков, где говорится о почитании вил, «они же зовутся сирины». Слово «вила» в форме «самовила» или «самодива» известно и южным славянам. Там это прекрасные девы-лебеди.
На словах «девы-лебеди» слушательницы мечтательно расслабляются, но я, как ушатом холодной воды, обдаю их вопросом: «На вас когда-нибудь гусь нападал?»
И тут романтическое настроение слетает со всех, а некоторые начинают делиться не самыми приятными воспоминаниями о столкновении с этой весьма агрессивной и сильной птицей.
«Так вот, — говорю я, — лебедь крупнее и опаснее».
Если мы берем мифологию, не обработанную для горожан (как «Сказка о царе Салтане» Пушкина), то лебедь там — малоприятный персонаж. Многие знают греческий миф о подвигах Тесея по пути в Афины и помнят, как он убил Прокруста, растягивавшего всех на своем ложе, но мало кто знает, что в числе этих разбойников-убийц был Кикн, что в переводе означает «Лебедь». Столь же мало известно, что либретто первой, провалившейся в постановке версии «Лебединого озера» Чайковского заканчивалось гибелью Одетты и Зигфрида (ведь он нарушил клятву, назвал невестой другую — да, он был обманут колдовством, но это не отменяло проступка). Любители скандинавской мифологии знают «Песнь о Вёлунде», которая начинается с того, что три брата похищают у дев-лебедей их крылья и женятся на них, а заканчивается насилием, трупами и ужасом. Одним словом, если в фольклорном сюжете появляется лебедь, то все кончится или плохо, или… «Очень плохо», — слаженно подсказывает мне группа.
Русские вилы, о почитании которых с ненавистью пишут церковники, уподоблены греческим сиренам, то есть дево-птицам. Кстати, сирены могли изображаться не только как существа с птичьим телом и женской головой, но и с женской грудью, что полностью согласуется с образом наших вил-русалок с их грудью. Как мы помним, сирены обитали на острове, пением заманивали моряков, их корабли разбивались и сирены поедали мертвые тела. Этот прекрасный, но жестокий образ тоже уже не удивляет.
Русские вилы были, судя по всему, духами плодородия, связанными с водой, но только не морской и даже не речной, а небесной. Они на своих крыльях (а может быть, и в своих грудях?[15]) приносили дождь, столь необходимый для урожая. Именно о вилах-самодивах идет речь, когда мы говорим, что русалки прилетают на первые цветы. Им молились о дожде, о них рассказывали страшные истории — о том, как юноша похитил у вилы ее лебяжьи одежды и насколько плохо это кончилось.
И в итоге именно вила мутирует в ту хвостатую русалку, которую мы все знаем. Интересно, что с сиренами произошла та же мутация: на картинах XIX века и позже их изображают как рыбо-дев.
На этом все, мы идем к выходу, усталые и счастливые. Над нами погромыхивает: небо намекает, что любезно сдерживало дождь целых два часа, но если мы не поторопимся к метро, то вернемся домой насквозь мокрые.
Прогулка седьмая. Волшебный цвет папоротника
Эта лекция у нас бывает всего два раза в год: на летнее солнцестояние и накануне Ивана Купалы. Маршрут ее начинается у хорошо знакомых нам рябинок.
Когда расцветает папоротник? Народные поверья говорят, что это ночь накануне Ивана Купалы (6 июля по новому стилю), научные реконструкции, как, впрочем, и представления виккан, эзотериков и пантеистов, — что это летнее солнцестояние. Действительно, самая короткая ночь в году — вполне подходящее время для жар-цвета.
Но в народе есть еще одно представление, оно не связано ни с календарем, ни с церковным праздником, зато оно непосредственно связано с небесным огнем, причем с огнем редким, сказочным и завораживающим. Это зарницы — отсветы дальней грозы, когда не слышно грома, а тучи вспыхивают то белым, то сиреневым, то желтым, то розовым светом. Это зрелище может длиться несколько часов, поэтому неудивительна вера в то, что в чаще леса в это время расцветает папоротник.
Но почему мы говорим об этом под рябиной? Нет, не потому, что ее листья напоминают папоротник. Дело в том, что в народе такие ночи называют рябинными, — и это не от названия дерева, а от слова «рябой», которое дало имя и дереву, и этим пестрым ночам.
Солнышко светит ярко, ветерок играет листьями рябинок — и по нам бегают пестрые тени. Вот она, та самая рябь.
Теперь давайте задумаемся: верил ли реально крестьянин в пользу всех тех инструкций по сбору жар-цвета, о которых мы сегодня будем говорить? Знал ли он, что папоротник не цветет? У нас есть однозначный ответ: «Нет от папортного цвету, нет от камени воды, от меня, имярек, ни крови, ни руды». Это заговор на остановку крови: «Как папоротник не может зацвести, как из камня не может пойти вода, так чтобы у меня не шла кровь». То есть в обычной обстановке, вне праздничного разгула или изумления от зарниц, крестьянин не хуже нас с вами понимал, что папоротник не может зацвести, так же как из камня не может пойти вода.
Пейзаж со стогами.
National Museum in Warsaw
Но откуда же тогда все подробные наставления, как добыть жар-цвет?
Ответ будет довольно неожиданным: вы в кино ходите? Вы смотрите блокбастеры? Вы верите в реальность происходящего на экране? «Пока смотрим — верим», — отвечает кто-то, и группа кивает. Вот так и крестьянин нуждался в захватывающем фантастическом действе. Причем важно понять, что в абсолютном своем большинстве крестьяне ни в какой лес не ходили и ничего не искали, им вполне хватало рассказа «а вот если взять то-то и пойти так-то, то добудешь жар-цвет и он даст…» Воспринимайте это как домашний кинотеатр в условиях русской избы — и все безумные поверья вам станут понятны и логичны.
После такой теоретической подготовки мы можем идти в лес, то есть в дендрарий. Тропинка всем знакома, там и тут растут папоротники, но так близко от входа они явно обычные, неволшебные и неинтересные. Мы доходим до небольшой полянки, где растет ива — обхвата в два, вершина у нее обломана и спилена, зато нижние ветки весьма живописны. Вот тут мы и будем предаваться купальскому разгулу — ну, хотя бы мысленно.
Чем крестьянская культура принципиально отличается от городской? Тем, что у горожан есть выходные, а у крестьян — праздники. В чем разница? Выходной — это день, когда мы не ходим на работу (и многие посвящают его домашнему хозяйству), а праздник — это день, когда человек обязан быть