Александр Зуев – Диверсанты из сорок второго (страница 2)

Когда пришла пора прорываться через линию фронта, к своим, каждый мысленно попрощался со всеми близкими: впереди была линия фронта и ровная, без единого бугорка, плоская степь, на которой острые как бритва осколки восьмидесятимиллиметровых немецких мин сбривали любой движущийся предмет. Веером смертельно жужжали пули скорострельных немецких пулеметов МГ, не оставлявшие шансов ни одному советскому пехотинцу пробраться живым через линию фронта. Все бойцы смотрели на Иванцова так, как смотрят искренне верующие на святую икону в храме. Старшина первой статьи Кравцов, краснофлотец третьего года службы, попавший на фронт в составе морской бригады, а затем, после госпиталя, направленный под Старобельск, высказал вслух традиционное морское определение командира как общее решение:

–Давай, политрук, ты у нас – первый после Бога. Придумай, как нам зазря не помереть.

Политрук придумал. Как будто кто-то подсказал ему единственно верный, дерзкий до безумия, путь к спасению. Впереди, за небольшим пригорком, за которым остатки батальона вжались в сухую, поросшую полынью землю, развернулась очередная фронтовая драма: немецкая артиллерия начала артподготовку. Снарядов не жалели. В километре впереди черные фонтаны разрывов накрыли все пространство. Через десяток минут с бессердечного, жестокого сталинградского неба спустились две девятки «лапотников». Линия советской обороны сразу же вспучилась мощными разрывами, исполинские шлейфы от которых все выше и выше поднимались в утреннее небо и наконец закрыли все пространство от лучей взошедшего солнца. Иванцов вспомнил, как под Старобельском их также забросали бомбами и снарядами, уложив на месте половину личного состава, заглушив волю и чувства…

Повернулся к своим. Глаза в глаза. Успокоил и зарядил энергией взгляда: прорвемся. Вслух сказал одно:

Идем плотной цепью за фашистами. Стрелять только по моему сигналу.

Впереди зарычали моторы немецких танков, поднимая в воздух тонны пыли и гари. Следом густой цепью двинулась победоносная арийская пехота в исправных, мышиного цвета мундирах, с засученными по локоть рукавами. В поднятых клубах пыли небольшой отряд Иванцова незаметно «прилип» к густой наступающей цепи. И опять наступило состояние полного единения. Все бойцы срослись в один мощный живой организм, связанный живительной энергией, целостным устремлением выжить и победить. Шедший чуть впереди Иванцов каждой клеточкой ощущал движение, координировал каждый шаг своих бойцов, чувствовал своим каждый палец солдата, лежащий на спусковом крючке. Когда фашисты, метров за двести от передовых окопов обороняющихся открыли бешеный огонь из карабинов и автоматов, полосуя от живота все пространство перед собой, Иванцов поднял свой ТТ и хладнокровно всадил пулю в немецкого пехотного гауптмана, бежавшего в двадцати шагах впереди. В течение нескольких секунд половина шедшей впереди немецкой цепи перестала существовать. Остальные, обезумевшие от страха и внезапной гибели столь крепких, многоопытных и самоуверенных вояк, завоевавших всю Европу, побежали назад, устилая степь серыми комочками павших. Когда попрыгавшие через разрушенные брустверы наших передовых окопов бойцы подтянулись к Иванцову, выяснилось, что чудесным образом уцелели все! Только двое легко ранены. Иванцов приказал собрать документы и оружие убитых немцев, лежавших в сотне метров от траншеи, и, обессиленный, сполз в беспамятстве на дно окопа, провалился в спасительный сон, более похожий на обморок….

На следующий день после выхода из окружения, в землянку к Иванцову, забитую отсыпающимися окруженцами, грузно ввалился коренастый генерал, среднего роста, лобастый, с крупной, чуть выступающей вперед челюстью. Иванцов узнал героя Халхин_Гола, ставшего затем начальником Генерального штаба РККА, легендарного полководца. Тем временем генерал скрипучим голосом проворчал вошедшему следом за ним командиру полка:

Эти, что ли, твои знаменитые диверсанты? Какие-то хлипкие. А мне доложили, что диверсионная группа генштаба с тыла уничтожила две сотни немцев. Что-то эти на диверсантов не похожи. Скорее, как цыплята общипанные. Ладно, герои – диверсанты, спасибо. Дело вы сделали великое! Да и фашистов пугнули так, что уже второй день не наступают, осторожничают.

С тех пор за батальоном прочно закрепилось прозвище «диверсанты».

Иванцов потом часто вспоминал это удивительное состояние единения, слитности, ощущение восторга и спокойной уверенности одновременно, полное и однозначное изгнание страха и неуверенности. Как пришло это состояние? Скорее всего, первоосновой стала вера: он поверил и смог собрать в единый порыв веру отчаявшихся бойцов. Это была вера в высокий смысл, в Дух и его силу. И, может поэтому Дух увидел, услышал и воспринял эту освященную ВЕРУ и, уловив сгусток страстной человеческой энергии, превратил ее в полноценную реальность, в великое продолжение страстного желания выжить и победить. С тех пор политрук уверился: ведь такое дается каждому! Каждый имеет шанс на великий прорыв. Беда в том, что на этом пути, полном смертельных опасностей и в не меньшей мере смертельных соблазнов, многие, очень многие теряют веру. Теряют отнюдь не силы, а именно веру в себя, в высокий смысл своей жизни. И вот тысячи, миллионы звездочек – человеческих судеб, сгорают без следа, вспыхивают и гаснут мгновенно, не успев дать свет своему продолжению. А потому продолжение, новое воплощение, начинает свой путь впотьмах, проходя заново поединки света и тьмы внутри себя и не осознавая смысла побед и поражений, взлетов и падений.

После выхода из окружения бойцы вечерами садились вокруг него и молча смотрели на угольки костра. Иногда кто-нибудь говорил задумчиво:

– А помнишь, там… на дороге.

Обычно эти воспоминания никто не поддерживал. Молча курили. Говорили о том, что будет после войны, какая будет жизнь – светлая, спокойная. Как после войны радостно будет встречаться. А то и вовсе всем вместе взять и поселиться в одном селе на богатых черноземах и создать свой колхоз, жить счастливо. Грузный Вася Малюгин в такие вечера вопросительно взглядывал на Иванцова. Тот молча кивал – и по кругу шла очередная бутылка французского коньяка, которую Юра Гезенцвей вместе с Малюгиным добыл при уничтожении немецких мотоциклистов. Миша Крутьев, семнадцатилетний доброволец из Перми, бегал за хворостом и до полуночи подбрасывал его в костер – подступала осень и в безветренные степные ночи спускались осенние холода.

Иванцов вспомнил, как за день до выхода к своим в предрассветной тьме в небольшой ложбинке наткнулись на бригадного комиссара из своей дивизии и майора из СМЕРШа, которые выбросили свои документы, оружие, сняли форму и пробирались к Сталинграду в гражданском. Политрук приказал их арестовать. Те грязно ругались матом и грозились, но после того как политрук рванул из кобуры свой меченый ТТ и отщелкнул флажок предохранителя, бригадный комиссар посерел лицом и приказал майору заткнуться… После выхода из окружения их обоих расстреляли по приговору трибунала, но перед этим бригадный комиссар успел «сдать» Иванцова: заявил, что тот вслух обвинял Сталина и генштаб в бездарности. Но политрука по счастливой случайности не тронули. А может потому, что другие бойцы, вышедшие из окружения в составе батальона, не подтвердили это обвинение. Политрук потом вспомнил, что в самом деле как-то назвал всех генералов и генштаб тупицами, бездарями. Слава Богу, гроза тогда прошла стороной. Его просто оставили младшим политруком в том же батальоне, не наградив, но и не наказав. И он был рад этому несказанно.

Два дня назад выведенный в резерв батальон, как и вся дивизия, стал гвардейским, получил пополнение и теперь впереди, помимо улучшенного довольствия и безусловно-гарантированных ста грамм наркомовской, ожидались долгожданные наградные листы на «диверсантов». Фронтовая молва летела далеко впереди и теперь весь батальон называли «Диверсанты». А Иванцова стал теперь «Первым после Бога», или просто «первым», что приносило ему немало неприятностей. Полковой «смершевец» по секрету сообщил Иванцову, что получил задание лично от члена военного совета фронта Никиты Сергеевича Хрущева пристально наблюдать за ним. Все это уже мало что значило для Иванцова, потому как впереди ожидались «мясорубочные» варианты фронтовых баталий в близком уже Сталинграде, где насмерть схватились два мира, две державы, два образа жизни, два образа будущего.

В сумерках батальон спустился в округлую низинку между двумя курганами и медленно вошел в озеро тумана, плавно плывшего навстречу. Политрук успел отметить про себя: оба кургана имели уж очень правильную форму двух перевернутых суповых обеденных тарелок, увеличенных раз в двести…

Выемка между курганами оказалась наполненной какими-то смрадными болотными испарениями. Внезапно наступило состояние оглушенности и потерянности. Едва были видны спины впереди идущих. У всех внезапно заложило перепонки, как в момент тяжелой контузии. Первым тяжело закашлял, забухал могучий, седой как лунь 55-летний старик Охрименко. Кашель был выворачивающим наизнанку. Сразу же забился в судорожном кашле и доброволец-подросток Миша Крутьев. Замполит посветил единственным в батальоне фонариком по сторонам, потом вниз. От земли поднимался сизо-синий слой тумана, который уже отдавался резким покалыванием в коленках. Задерживая воздух в легких бросил мгновенно осипшим голосом – всем надеть противогазы. Уже натягивая на лицо серую маску противогаза почувствовал, что проваливается. Земля под ногами вдруг резко крутнулась и встала вертикально. Политрук попытался удержаться на вертикальной плоскости, ухватился за чахлые кустики, но неудержимо покатился по вертикали и провалился вниз с судорожно зажатыми в руке ломкими веточками кустарника.