Александр Зуев – Диверсанты из сорок второго (страница 1)
Александр Зуев
Диверсанты из сорок второго
В центре мясорубки
Батальон шел в самый центр мясорубки, которая уже именовалась Сталинградской битвой. Политрук, писатель Алексей Иванцов, только что назначенный комбатом Сапруновым старшим на период короткого марша до переправы с левого берега Волги на правый, уныло смотрел на проходящих мимо бойцов. Экипировка у солдат, мягко говоря, никакая. Некоторые в новых грязно-коричневых, грубого сукна шинелях, но большинство в прожженных, с лохматыми, кое-как заделанными дырками, ватниках. Зато оружие у бойцов исправное: новенькие, с матовым вороненым отливом ППШ, громоздкие станковые пулеметы и любимцы младшего политрука – ДП, пулеметы Дегтярева, легкие и надежные в бою. В них политруку виделась особая жизнь, грозная и дерзкая.
Политрук достал заветную тетрадь из планшета, отметил на новой странице «Для газеты «Комсомольская правда», 15 октября 1942 года». Вывел заветным огрызком химического карандаша: «Готовимся к главным боям в Сталинграде…»
Вспомнились невольно события прошлого года – тогда он впервые ощутил завораживающее чувство притяжения к оружию, порожденное военной необходимостью убивать первым, чтобы остаться живым, на уровне какой-то особой внутренней, подсознательной жизни. В трагическом августе сорок первого под Смоленском был контужен, оглушен до потери сознания, и оказался позади наступающей немецкой цепи. Был тогда вторым номером. Первый лежал рядом, обнимая пулемет правой рукой, а левой придерживая половину снесенного миной собственного черепа. Контузия лишила чувства страха и боли, а кровь погибшего товарища на тяжелом прикладе ДП вдруг ожила и дала неожиданный, строгий и размеренный посыл каждому движению тела. Заботливо уложил погибшего в воронку, рачительно очистил рукавом гимнастерки затвор пулемета, продул от забившихся крошек земли, потом подышал на него, неспешно взял на мушку спины в мышиного цвета униформе и дал убийственную кинжальную очередь – под углом сзади – по плотной наступающей цепи. Видя как валятся в предсмертных судорогах отборные пехотинцы вермахта, не испытывал мстительного удовольствия. Пришло лишь спокойствие и уверенность, чувство исполненного долга, странное, непонятное пока ощущение всеобъемлющей необходимости и неизбежности этой своей военной работы.
Политрук присел на бугристый камень у тропы, которую протоптали рыбаки, а теперь вот трамбуют сапоги его батальона.
Подумалось: «С того дня своей первой военной победы, и нечастого на войне случая, когда один солдат вдруг получил и в полной мере использовал возможность уничтожения многих воинов противника, политрук проникся истинной, в чем-то мистической любовью к этому смертоносному другу. Переживал безмерно, когда его, наградив, повысили до младшего командира, а потом политрука, отлучив тем самым от любимого пулемета, который стал его главным военным талисманом. Теперь его личным оружием стал пистолет ТТ с глубокой царапиной на рукояти. «Тэтэшник» достался ему в наследство от погибшего в контратаке политрука Федора Рожкова, сраженного осколками разорвавшейся рядом мины, оставившей осколочный след и на рукояти пистолета.
Удивительны были последующие превращения самого младшего политрука. Всех его предшественников, младших политруков, война выбивала начисто с удивительной календарной жестокостью: через каждые три дня. За восемнадцать дней боев под Смоленском было выбито из строя шесть политруков. Ни один из них даже не попал в госпиталь, все были убиты и наспех похоронены в Смоленской земле. Последний – у печально знаменитой Соловьевской переправы. Иванцов, седьмой по счету, продержался на этой должности ровно двадцать семь дней и остался единственным из младшего комсостава, который и вывел из боя на доукомплектование остатки батальона в количестве сорока одного человека. На следующий день после отступления на новые позиции батальон был отправлен на пополнение.
Теперь батальон сражался в жарких сталинградских степях. За спиной солдат был Сталинград. Перед боями на внешнем обводе он прошел тяжкие испытания: гибель почти всех офицеров, долгий и трудный выход из окружения. Окружение стало особым испытанием для Иванцова, намного более трудным, чем для всех остальных бойцов, поскольку все они беспрекословно переложили на его плечи ответственность за свои судьбы и жизни. Тем более, что соседний первый батальон самораспустился. Бойцы и командиры выбирались из окружения поодиночке. Им показалось, что так безопаснее. А опасностей было такое великое множество, что Иванцову достался всего один шанс из ста тысяч. И он его выиграл, потому что не сдался, сохранил внутренний душевный баланс, соединил воедино крепкими мысленными нитями душевный порыв доверившихся ему людей, поверил в себя и в них.
Иванцов вспомнил линию обороны, которую занимал его батальон под Старобельском, на Харьковском направлении. Его после ранения и лечения в медсанбате направили тогда на передовую с маршевым пополнением. Когда пополнение подходило к передовой, навстречу небольшими группами стали попадаться пехотинцы в разодранном обмундировании, многие с грязно-рыжими бинтами на головах и покалеченных конечностях. Скоро все поле вдоль линии обороны заполнили запорошенные серой пылью люди. Некоторые падали, продвинувшись вперед на коленках несколько метров, замирали на краткую минуту отдыха и забвения, потом поднимались и пошатываясь брели в спасительный тыл. Так может погонять только страх, страх остаться одинокими перед рычащей колонной наступающего врага, страх смерти в одиночку.
Пополнение уже разместили в окопах, а отступавшая воинская часть все продолжала бездумно передвигаться через позиции батальона. Они не отвечали на вопросы. Только один пожилой боец с огромным почерневшим кровоподтеком на правой щеке на вопрос: «Много ли немцев наступает?» ответил сипло:
– Щас узнаешь.
Тогда батальону, вместе с соседями, удалось отбить две танковые атаки. Потом их забросали бомбами ненавистные немецкие «лапотники» – юнкерсы-87 с неубирающимися, торчащими как лапти колесами. Самолеты, воспользовавшись отсутствие у обороняющихся зениток, нахально снижались до высоты с десяток метров, так что видны были даже глумливые улыбки немецких летчиков. А еще через пару часов немцы прорвались на флангах. Началось бесконечное отступление.
Младший политрук принимал вначале взвод, потом роту, когда осколком бомбы убило комбата, пришлось взять командование остатками батальона на себя. Тогда они шли вместе с первым батальоном. Подошли к небольшой речке, заросшей камышом, бросились к воде – не пили больше суток, и тут с противоположного берега ударил вражеский пулемет – там уже были немцы.
Командир первого батальона собрал на совет оставшийся в живых командный состав полка и объявил свое решение – разбиться на мелкие группы, переправиться и уходить на северо-восток, в Воронежскую область. Там леса и можно будет укрыться от врага. Иванцова на это совещание привел посыльный, когда все уже расходились (за время отступления он так и не стал своим среди командиров). Комбат-1, майор Хохлов, просто объявил о своем решении и сухо порекомендовал, чтобы Иванцов не привязывался к его группе.
Вернувшись к остаткам своего батальона, Иванцов собрал вокруг себя бойцов и все им откровенно рассказал, добавил, что надо этой ночью переправиться и идти к своим на юго-восток. Двигаться придется впереди фашистских тылов, сзади передовых частей. Это оказалось единственно верным решением. Грохочущую линию фронта догнали через два дня…
Иванцов и его батальон рисковали смертельно. Вели себя дерзко, шли открыто днем посреди пыльной дороги, наступая на пятки передовым фашистским колоннам. Выручила всех необычайная интуиция политрука. В лихорадке отступления он зачем-то приказал взять из напоровшегося на противотанковую мину немецкого грузовика тяжеленный брезентовый мешок с новенькими немецкими касками. Пятеро бойцов, матерясь вполголоса, тащили этот казалось бы никчемный груз по бесконечно длинным, политым потом и кровью степным дорогам. Теперь каски играли решающую роль в задуманном маскараде. Первая шеренга и замыкающий по левой стороне ряд бойцов напялили каски и, мучаясь нещадно от накалившегося металла, обеспечивали бесценную маскировку. Впереди, как заговоренный, вышагивал Иванцов. Люди шли за ним тесной группой, позабыв о еде и жажде. Шли молча, повинуясь лишь жестам Иванцова, который поднимал высоко руку, показывая остановку или направление движения. Над плотно сбившейся группой людей витал необычайный дух согласия и единения. Возникло странное чувство целостности, когда все вдруг ощутили, что питаются одной энергией, что плечи, несущие на себе тяжелое оружие, принадлежат уже не каждому индивидууму, а стали частью единого организма, теми его частями, которые выполняют одну из важнейших функций. То же самое произошло с ритмом движения. Шедший впереди Иванцов уже не слышал разнобойного топота сапог. Сзади монолитно шагал единый организм. Земля под ногами покачивалась в такт слитному шагу колонны. Когда впереди из облака пыли показались два отставших для ремонта от наступавшего немецкого механизированного полка мотоцикла с колясками, этот монолитный организм отреагировал быстро и уверенно. Фашистам не дали даже открыть рот. Все четверо мотоциклистов были мгновенно задушены и проткнуты штыками. Тела спрятали в придорожных кустах а мотоциклы оставили исправно стоять у обочины, словно их владельцы отошли на минутку с дороги. Все это заняло несколько секунд. И, не сбившись с ритма, исполин зашагал слитно по пыльной степной дороге…