Александр Зуев – Диверсанты из сорок второго (страница 3)

Предательский туман

Из глубокого обморока Иванцова вывел многоэтажный мат рядового Аркаши Селиверстова и детский плач с подвыванием Миши Крутьева. В горле мерзко пощипывало, голова кружилась. Первое впечатление – что рядом рванул химический снаряд. Если бы это была мина, ее бы все услышали. Только снаряды падают рядом смертельными бесшумными посланцами…

Однако все были живы. Как чуть позже выяснилось, все могли свободно передвигаться. Так что первый приказ был вполне осознанным – немедленно покинуть это гиблое место. Дорога пошла вверх, стала шире и ровнее. Вдоль дороги совсем по-мирному выстроились песчаные акации.

Бронебойщик Василий Малюгин шел замыкающим в третьей роте. Ноги передвигал с трудом. Тяжелая голова была полна какими-то мыслями, напоминающими огромные маховики. Такие стальные диски запомнились Васе, работавшем до войны помощником механика на ткацкой фабрике. Монотонное движение вперед отдавалось болью и какими-то пощелкиваниями в суставах. Когда нет сил, но ты все равно должен идти вперед безостановочно, потому что твой Дух знает, что иное невозможно, иное хуже, чем небытие. В свои тридцать лет он успел понять и осмыслить, что есть вещи страшнее и сильнее, чем боль и смерть. Вспомнилось некстати: впервые смерть дохнула страхом и жутким, ни с чем не сравнимым холодом в тридцать третьем, в небольшом хуторе Сергиевском, в пятидесяти километрах от Самары. Он тогда сумел спасти от голода всю семью – сестру, мать двух братишек от голода. Только он один знал, какую цену пришлось тогда за это заплатить…

Рядом вышагивал разведчик Юра Гезенцвей – полная противоположность Малюгину: небольшого роста, сухощавый, сбитый крепко, но нескладно. Можно сказать, внешность у Юры была откровенно комическая: сутулая фигура, кривые ноги. Картину завершали удлиненная грушеобразная голова с жидкими кудрями, длинный серповидный нос, широкие, вывернутые наружу губы. Но зато, как подтверждение обманчивости человеческой внешности, на груди у Гезенцвея блестела медаль «За отвагу» – единственная на весь батальон. Медаль он получил за взятого в плен в ночном рейде обер-лейтенанта – сапера из противостоящей немецкой танковой дивизии. Причем через нейтральную полосу ему пришлось тащить 100-килограммого немецкого офицера и раненого напарника, тоже нехилого парня.

Юра был уроженцем Одессы. Родился в бедной еврейской семье. Отец был сапожником. Мама подрабатывала стиркой белья богатым одесситам. Юра был слабым ребенком. Внешне очень походил на отца, хилого телом и кроткого духом. Казалось, Арон Гезенцвей был рожден для сапожного дела и чувствовал себя уверенно только с сапожной колодкой и молотком в руках, роняя слюну из уголка рта, держащего добрую горсть мелких гвоздей.

Но Юра наследовал от отца лишь внешность. С раннего детства проявил неукротимый, удивительно твердый характер. Ему едва миновало тринадцать, когда он стал целенаправленно закалять дух и тело. Ежедневно обливался холодной водой, купался в ледяной проруби. Дважды переболел жестокими воспалениями легких. Но выжил. Накачал железные мускулы. С пяти часов дня и до поздней ночи пропадал в секциях бокса и самбо. Когда ему исполнилось пятнадцать, мальчишеские хулиганские группировки начали стороной обходить квартал, где проживали Юра и еще с десяток бедных еврейских семей, ранее терроризируемых местной шпаной.

В учебном полку Юру несколько раз задирали. Двое новобранцев из Тамбова пытались прилюдно поддразнить его обидными кличками, из которых самая мягкая была «жидок». За что один из тамбовцев отделался двумя выбитыми зубами, а вот второй, здоровый битюг, получил сотрясение мозга и провалялся несколько дней в медсанбате. Хорошо, что командир учебного полка, понимающий мужик, без долгих расследований замял дело и Гезенцвей отделался двумя нарядами вне очереди. Больше Юру не трогали…

Осенняя мгла пришла из далекого будущего

Сумерки успели перейти в ночную осеннюю мглу, когда идущие впереди разведчики условным свистом вызвали политрука в голову колонны. Вместо ожидавшегося побережья Волги глаза слепил яркий неоновый свет. Политрук почувствовал резкую сухость в горле и шепотом передал: «К бою, всем рассредоточиться». Взяв двух разведчиков, по-пластунски двинулся к огням, напоминавшим застывшую на высоте пятнадцати метров фашистскую осветительную ракету. Такие ракеты на парашютах фашистские летчики сбрасывали перед ночными бомбежками на правом берегу Дона. Сержант Гезенцвей прошептал:

–Товарищ политрук, впереди слева асфальтированное шоссе. Здесь его быть не должно. Здесь вообще по карте нет никаких дорог.

Внезапно совсем рядом по шоссе с немыслимо огромной скоростью пронеслось приземистое чудовище – длинный хищный автомобиль невиданной конфигурации. Но главное – и разведчиков и политрука ослепил яркий дальний свет фар неизвестного авто. В прифронтовой полосе с фарами – это уже какое-то безумие. Политрук приказал шепотом:

– Вперед.

Через сотню метров под локтями вместо обычного грунта появилась площадка, настеленная квадратными бетонными плитами, ведущая к десятиметровому обелиску. Над обелиском с пятнадцатиметровой высоты необычным мертвенным светом светила лампа, освещая закрепленные на сером граните крупные серебристые буквы. Иванцов приподнялся на локтях, силясь прочесть. Спустя минуту политрук и разведчики уже стояли возле обелиска. Стояли словно на краю разверзшейся пропасти… Мозг отказывался воспринимать написанное. Юра дотянулся до букв и стал ощупывать их. То… товарищи… «Вечная слава героям-водителям отдавшим жизнь в Великой Отечественной Войне 1941-1945гг». В наступившей тишине все трое уселись на свежепобеленный бортик, обрамлявший обелиск, и закурили. Малюгин, глотая жадно дым, спросил:

– Товарищ политрук, выходит, через три года – победа… А может – бред все это?

Внезапно с шоссе на бетонные плиты один за другим свернули три шикарных авто. Взвизгнув тормозами у самого обелиска, ослепив галогенным светом, приземистые машины выбросили из раскрытых дверей дикий рев неслыханной музыки – тяжелого рока. Вместе с волной диких звуков и водочного перегара из машин выпотрошилась кучка визжащих полуголых девиц и бритоголовых крепышей. Последним из длинной, хищно-черной машины выбрался здоровячок лет сорока с жестким бобриком седоватых волос и шкиперской бородкой. Вылезший из первой машины бритоголовый шагнул ему навстречу.

– Бля, Вадик, падлой буду, если не трахну сейчас Вальку прямо на мраморе. Надо только этих бомжей ряженых отсюда вытряхнуть.

Для политрука и двоих бойцов происходящее было подобно тяжкой контузии от разорвавшегося рядом снаряда. Но фронт приучил и к тому, что действительность порой подбрасывает немыслимые, не поддающиеся здравому восприятию испытания, нападает предательски внезапно. А значит, выживет лишь тот, кто справится, научится отбивать любое нападение, невзирая на раны и контузии. Иванцову почему-то пришел на память наводчик сорокопятки, стоявшей перед их окопами на правом берегу Дона. Танковый снаряд, разорвавшийся совсем рядом, порвал его тело и руки на куски, но мертвый наводчик сумел крутнуть маховичок наводки и нажать на спуск, лишь после этого то, что осталось от его тела осело в бесформенную кучку окровавленных останков. Он уже не видел, что этот последний 45-миллиметровый снаряд поджег фашистский танк. Почему-то именно это видение за долю секунды всплыло в памяти и отрезвило воспаленный мозг, отказывавшийся воспринимать действительность.

– Сколько раз долбить тебе, Вован. Я тебе не Вадик, а Вадим Петрович, генеральный директор и держатель акций. Выкинь из своего чердака все блатные прибамбасы. Мы – почтенные люди. А вот бомжам этим надо настучать по репе, чтобы помнили: в этом месте серьезные люди бывают, бля. Давай, Вован, только не как в прошлый раз, не делай сегодня жмуриков, не порть обедню. Надоело мне из-за тебя пачки баксов ментам дарить.

Бритоголовый Вован неторопливо снял ярко-красный галстук и сунул его хихикающей рядом девице.

– Братва, смотрите. Настоящий жидок. Вонючие они правда, так что, Валюха, достань водочки: руки после него сполоснуть. Следом за ним с бейсбольной битой в руках шагнул крепкий, совсем молодой бритоголовый парень с косым оскалом золотых зубов на выступающей вперед нижней челюсти. Вылезшая из автомобилей толпа, в ожидании зрелища, хищным полукругом окружила окостеневших от сумасшедшего видения фронтовиков. Ноздри у бритоголовых и у девиц как-то одинаково хищно раздулись: такие развлечения были для них особым удовольствием, возбуждающим как наркотик, позволяющим чуть-чуть отодвинуть на задний план всю собственную бездумную и никчемную жизнь.

Поднимающийся Вася Малюгин получил удар кастетом по левой скуле и упал, обливаясь кровью. К счастью, удар был больше скользящий и Вася создание не потерял, лишь получил рассечение скулы. У Юры Гезенцвея сработал фронтовой синдром: контузия контузией, но когда нападают, то надо бить в ответ, и желательно бить первым. Из положения сидя он нанес удар правым каблуком Вовану прямо в пах. Потом вскочил, с разворота ударил прикладом по ребрам и сразу – дал короткую очередь над головами пьяной компании. Политрук перехватил ППШ у оглушенного Малюгина и рубанул веером пуль над толпой. Тем временем Юра сделал шаг вправо и ударил очередью по лобовому стеклу первого лимузина. Без перерыва двумя очередями срезал слепящие галогенные фары.