Александр Зубков – РАССКАЗЫ (страница 4)

–Извините пожалуйста, – сказал я. – Я так сразу не могу сказать ничего определённого.

Он вздохнул

–Значит, я не произвожу сильного впечатления с первого взгляда. Впрочем, что ж? Я, понимаете ли, всегда стремился быть на уровне, но это трудно при современных темпах развития. Образования получить не удалось, так что приходится как-то поспевать. Год назад открыли муху, которая, по-видимому, обладает телепатией, и я узнал об этом только вчера, и то совершенно случайно. Вы, конечно, знаете.

–Честно говоря, нет, – сказал я.

–Как же, как же! Муха называется… забыл, как, живёт в дебрях бразильских лесов, питается, неприятная деталь, экскрементами животных.

Я не знал, что на это сказать, а он ждал моих слов. Я на всякий случай заметил:

–Это естественно для мухи.

–Вы так считаете? Впрочем, верно. Вот что значит образование, широкий взгляд на жизнь. Знаете, беседа с вами доставляет мне большое удовольствие.

–Спасибо, – сказал я.

–Да, да! Культура! – произнёс он в задумчивости. – Вы, должно имеете успех у женщин. Я имею в виду, конечно, умных женщин, с которыми вам, по всей видимости, приходится общаться. Вы, я знаю, работаете в научном учреждении. Завидую вам. Какие должно быть, женщины, работают рядом с вами. – Он умолк и, издав смешок, заметил: – Да и лаборанточки тоже, должно быть, а?..

–Да нет, вы право же… – начал было я.

–А генеральный директор – вот, должно быть, гигантская личность. Он сам работает и следит за вами, как вы там работаете?

Мне стало как-то не по себе. Я осмелился сказать:

–Скажите, вас в вашем учреждении не говорили, что делать со мной?

–Да, да. Этим я сейчас и займусь.

Мне была брошена верёвка, а также акт, который я не стал читать, а просто расписался. Опять верёвка ничуть не помогла. Тогда крановщик подал мне шланг. Из шланга дул воздух. Я засунул шланг как можно глубже, к самым своим ногам, и принялся двигать его. Зловонное содержимое колодца наполнилась громким бульканьем. Крановщик наверху что-то орал. После долгих попыток я опять схватился за верёвку и – о радость! – я почувствовал, что двигаюсь наверх. И вправду, после долгих телодвижений, я оказался наверху. Каким я был после долгих дней, проведённых в колодце? Это невозможно описать словами. Одежда моя была в ужасном состоянии. Один ботинок остался там, в глубине. Брюки и пиджак покрыты страшными пиявками. Они сосали мою кровь прямо через одежду.

–Сейчас мы доставим вас домой, – сказал крановщик.

Я не мог двигаться. Я лежал возле колодца.

Будучи один, крановщик не мог сдвинуть меня. Он стал кричать по сторонам, чтобы кто-то помог ему. Подошёл один человек. Было ясно, что он не справится со мной бесплатно. Он требовал отдачи, и сумма оказалась равной десяти рублям. Я сказал, что согласен, причём оплатить могу лишь когда мы прибудем на квартиру, а сейчас не располагаю такими деньгами.

Крановщик вместе с человеком подхватили меня и поволокли. Я указывал направление. Слава Богу, тут было недалеко.

Мою квартиру я открыл ключом, и провожатые вошли со мной.

Крановщик сказал:

–Мои приключения кончились, – и вышел в дверь.

Человек ждал. Я подполз к шкафчику, достал оттуда десять рублей и отдал ему. Он тоже вышел прочь.

Я остался один. Один! Я подполз к двери умывальной комнаты. Мне предстояло очиститься от грязи и множества многочисленных пиявок.

И поменьше вспоминать о том, что было со мною – о чудовищном, превосходящем всё возможные напасти – о колодце.

В ИЗБУШКЕ

Маленькая Герда не выдержала этой жизни и умерла. Кай с бабкой засунули её под нары, и там она лежала, не разлагаясь, потому что в избушке было лишь чуть теплее, чем за её стенами.

А за стенами вопил ветер, и хлопья снега сослепу бились в окошко, затянутое бычьим пузырём; он выгибался и издавал воинствующие стоны. Поутру метель обычно прекращалась и наступала пугающая морозная тишина, в которой далеко разносился треск лопнувшей ветки или хруст снега под лапами одинокого зверя.

Бабка в этот час будила Кая, сама она давно уже не спала, только лежала на нарах и моргала в темноту, прислушиваясь к грозной симфонии ночной вьюги. Как только лес стихал и в окошко проникал тусклый свет, она ногой толкала Кая – до тех пор, пока он не преставал огрызаться и кричать, и с плачем не вылезал из-под тулупа. Дрожа и утирая замерзавшие на щеках слёзы, он начинал вяло прыгать, потом бросал в печурку остатки топлива, съедал что-нибудь, если было что съесть, запивал кружкой кипятку и выходил в искорёженный морозом лес.

Он собирал пол снегом сучья, шишки, мёрзлые ягоды и таскал свою добычу в избушку. Каждый раз ему приходилось забираться всё дальше. Он возвращался обмороженный и чуть живой. Как-то раз поднялась вьюга, и он едва нашёл дорогу назад.

А теперь ещё объявились волки. Это была стая из трёх зверей, они пока что не осмеливались броситься на человека. Но с каждым днём силы Кая уходили, и тощие животные показывались всё ближе и смелей. Они отрезали его со стороны избушки, и когда он, взяв в руки палку, с криком пускался в обратный путь, неохотно уступали дорогу.

Кай вваливался в избушку, и о жизни в нём свидетельствовало только колотящееся сердце. Он падал на нары и долго лежал без движения.

Ему было двенадцать лет. Герда не дожила до девяти. Последнее время она совсем зачахла, стала тоненькой и бледной. Она таскала сушёный горох из скудных запасов, и бабка колотила её. Под Новый год Герда простыла. Два дня она пылала жарким румянцем, потом стала ещё тоньше и белей. Она звала маму и тихо плакала. Глаза её сделались большими и тёмными. Кай плакал над ней; она вдруг схватила его руку, и в жарком шёпоте он расслышал: “Новый год… Торт… Музыка… Чай…” Лицо, её сияло, и Кай тоже вспомнил тот славный Новый год. Но он подумал, что этого, наверное, не было. Это, наверное, был сон. Он всхлипывал и просил: “Не умирай!” А Герда снова плакала и шептал: “Я не хочу умирать”.

Герда прожила ещё ночь, а на следующее утро тихо испустила дух. Теперь она лежала под нарами. Кай боялся заглядывать туда, а ночью в кромешной тьме, перед тем как заснуть, сбивался в комочек от тревожного и страшного чувства.

Ночью воцарялась непроглядная темнота. Такой темноты никто не может вообразить. Стонал дом, старуха пялила глаза в черноту, пока не перестанут мелькать черти, и она на полминуты забывалась в старческом полусне, окружённая неведомыми тенями.

Утром она выталкивала на мороз Кая, и, дождавшись его, варила горстку гороха и ягод. Горстка с каждым днём становилась всё меньше. Бабка топила печь, от присутствия которой становилось не так холодно, а потом целый день что-то делала своими высохшими руками, похожими на куриные лапы. Неизвестно, что она делала, потому что делать было совершенно нечего.

Вечером она разжигала лучину и сидела неподвижно за столом, положив перед собой руки, похожие на куриные лапы. И Кай тоже сидел, неподвижно и молча, и оба они беспрерывно вслушивались в вой метели и стоны старой избушки. Лучина догорала, и снова в избушку вползала из леса холодная и злобная чернота.

Счет времени был давно утерян. Прошлого не было, будущего тоже. Осталось метель, холод и темнота. А под нарами – мертвая Герда.

Как-то утром бабка произнесла первые слова – за много-много дней.

–Надо похоронить Герду, – сказала она. Голос её был глухой.

Они вытащили Герду из-под нар и принялись укладывать на санки. Герда была серая и смёрзшаяся, даже одежда на ней хрустела при движении. В лице её не осталось ничего человеческого; Кай страхом отвернулся от этой безобразной ледяной мумии.

Он привязывал Герду к саням, как вдруг ему почудилось, словно верёвка в его руках дёрнулась и натянулось. Он посмотрел на Герду и оцепенел от ужаса.

Герда силилась встать, её одежда и оледеневшее тело издавали скрежет и хруст. На лице появилось выражение невероятного напряжения и страдания. Смёрзшие веки уже чуть приподнялись, и две горячие слёзы протопили дорожки на серых ледяных щеках. Верёвка не выдерживала, узел медленно разматывался. Из уст Герды вырвался рыдающий стон.

С воплем ужаса Кай схватил узловатый сук и принялся изо всех сил колотить Герду по голове. Она с рыданиями защищалась, пытаясь что-то сказать, но не обретя ещё дар речи. И вдруг этот дар снова осенил её и сквозь рыдания прорвался неясный крик.

–Не бей, не бей! – кричала она

Кай отбросил сук и сам отскочил в сторону, прижавшись к стене и безумным взглядом всматриваясь в лицо сестры. Слёзы растопили ледяную корку, превратив лицо в дряблую бурую маску.

–Не бей, не бей! – рыдала Герда. -За что? Вы хотите закопать меня в землю? Как там холодно! Я не хочу! Мамочка моя, почему я умерла? Я не хочу! Кай, ты каждую ночь залезал под нары, тихонько, чтобы не слышала бабка, и бил меня по голове. За что?

Рыдания Герды постепенно утихали, голос становился невнятным. Она медленно опускалась на сани, продолжая что-то бормотать. В последний момент она вздрогнула и произнесла:

–Братик, за что-ты каждую ночь бил свою маленькую мёртвую Герду по голове?

Больше она не двигалась. Перед Каем на санях лежал маленький безобразный труп, только лицо было оттаявшим и ещё более неприятным.

Кай вдруг бросился на Герду, принялся тормошить её.

–Проснись, проснись! – молил он.

Она не двигалась. А он ощутил лёгкий трупный запах.