Александр Зубенко – Временной тоннель Эйнштейна – Розена (страница 14)

- Голограмма работает телепатически, - объяснил ей главврач, с улыбкой наблюдая, как у Даши открывается от восхищения рот. – То, что ты вспоминаешь, или представляешь себе мысленно, всё это передаётся голограммой сюда в комнату, словно ты сама участвуешь в художественном фильме как персонаж. Всё, что ты вспомнишь или представишь у себя в уме, тут же обретёт изображение и покажет нам твои мысли визуально. Это технология будущего, - закончил он, подмигнув ей. – Ты, девочка моя, попала… - он на миг задумался. – Впрочем, нет. Об этом позже. Вначале рассказ твой, а затем мой. И попытайся сосредоточиться на мельчайших деталях. Изображение будет показывать всё, о чём ты рассказываешь и вспоминаешь, а я попытаюсь всё это сложить «до кучи», сделав соответствующие выводы. Тогда и расскажу тебе, куда ты попала. Продолжай, девочка моя. Ты по возрасту как моя дочь, так что не обижайся, что я тебя так называю.

Даша благодарно кивнула, съела несколько ложек какого-то вкусного пюре, похожего на домашнее желе, отпила глоток горячего кофе и, сосредоточившись, вглядываясь в изменяющиеся картины голограммы, продолжила свой рассказ.

В комнате тут же возникли образы Антона, Николая, Дмитрия Семёновича и Тимофея Ружина. Пёс Лёшка бегал в гуще деревьев развернувшейся во всю панорамы. Сейчас она показывала момент, когда Антон вошёл в их палатку будить профессора, после того, как приборы заплясали непонятными зигзагами, оглашая их стоянку неприятным зуммером тревоги.

Павел Эрастови слушал внимательно, наблюдая за сменявшимися картинами, словно и сам находился в гуще произошедших ранее событий, а Даше казалось, что она сейчас сбрасывает со своих плеч груз всех последних дней перед этим добрым и обходительным человеком.

Глафира подкатила и усердно пощупала пульс пациентки, урча себе под нос механическим голосом что-то ворчливое.

В это время Даша впервые увидела себя со стороны, выходящей из палатки, щурясь навстречу восходящему солнцу. Увидела, и невольно поморщилась. Уж очень она была, на свой взгляд, заспанной.

…После её обстоятельного рассказа в палате наступила долгая пауза. Картина развернувшейся панорамы исчезла, комната опустела, и пока её новый знакомый размышлял об услышанном, Даша, наконец, вплотную принялась за завтрак. Павел Эрастович не мешал ей, прохаживаясь по палате, а Глафира прислуживала пациентке, словно давно знакомой хозяйке по дому, удовлетворённо жужжа и поминутно проверяя пульс, отчего девушке даже стало немного весело. То, что её каким-то необъяснимым образом занесло в грядущие десятилетия, она уже не сомневалась, сопоставив в уме всё окружающее её оборудование, живого робота, голограммы в комнате и даже еду с непонятным и восхитительным вкусом.

Павел Эрастович тем временем присел на край кровати и, дождавшись, когда Даша закончит завтрак, с серьёзностью в голосе поинтересовался:

- Ты говоришь, что тот провал в подземелье вы обнаружили в 1976 году, в августе месяце?

Даша кивнула, отпивая глоток из пластиковой чашки.

Главврач, надув щёки, выпустил из себя воздух, недоуменно бросил взгляд на Глафиру, но не получив поддержки, озабоченно почесал затылок:

- Да-а… - протянул он. – Дело в том, ангел мой, что ты сейчас находишься… - он помедлил, - в 2076 году. Иным словом, на СТО лет вперёд. - И умолк, давая девушке понять смысл сказанного.

…Хоть Даша и была уже готова к тому, что её занесло в будущее, но чтобы на такой большой промежуток времени… к этому надо было ещё привыкнуть.

- Вижу твоё нетерпение, девочка моя, - помедлив секунду, продолжил он, - поэтому сразу заявляю со всей своей профессиональной этикой, что мы пока не знаем, где находятся твои друзья и коллеги, как не знаем, собственно, и где находится Тимофей Ружин с вашей собакой. У провала в подземелье в кустах брусники лежала без памяти только ты. Без документов, без каких-либо вещей, и никаких следов кого-либо другого не было. И собака, и твой старший товарищ, и те друзья, что ушли утром к провалу, стали мне известны только что, из твоего обстоятельного рассказа, благодаря голограммной технологии. Но давай теперь всё по порядку. Готова услышать, как мы тебя нашли, и каким образом ты оказалась в будущем?

№ 15.

Тимофей Ружин пришёл в себя незадолго до восхода солнца, обнаружив под собой муравейник, которого в приамурской тайге, в общем-то, не должно было быть априори. Из царства насекомых здесь водился только летающий в воздухе гнус, да несколько видов жесткокрылых жуков, похожих на миниатюрные бульдозеры. Солнце уже появилось над верхушками сосен, кто-то настойчиво тянул его за ботинок, а он всё не мог отделаться от недавних видений, посетивших его во время продолжительного обморока. Переведя взгляд влево от себя, он заметил пса Лёшку, отчаянно пытавшегося растормошить своего хозяина.

Первой мыслью было: где рюкзак с золотом?

Потом он вспомнил, что его намытые в Учуре самородки покоятся сейчас в палатке лагеря под его спальным мешком, подальше от чужих глаз. Утром он хотел тайком от всех покинуть стоянку и, прихватив пса, отправиться пешком через тайгу к подножию Станового хребта, но, как оказалось, помешали весьма странные и загадочные обстоятельства, которые начали происходить, когда он вернулся в лагерь. Вначале исчезли трое его коллег. Казалось, нет ничего проще и на этом можно было закончить: геологов не нашли и можно было спокойно уходить, оставив девушку разбираться со своими проблемами.

Но всё пошло не так. Они провалились в какую-то пещеру, наткнулись на погребение вполне сохранившихся незнакомых людей, затем их поглотил какой-то котлован с механизированными конвейерами, а дальше… обвал, обморок и пустота. Где он теперь, что с ним, где девушка, какой сейчас день и час, он не знал. Да ещё и этот муравейник, чёрт бы его побрал: проклятые насекомые уже забрались в нижнее бельё и вот-вот начнут путешествовать по лицу. Хорошо, что ещё собака осталась рядом.

Отчаянно отряхиваясь и ругаясь, на чём свет стоит, бывший старатель вскочил, ужаленный сразу со всех боков, пошатнулся, едва не упал обратно в кишащую массу, но вовремя схватился за ветку, попутно отметив про себя, что ветвь дерева была не елью, ни сосной, ни кедром и не лиственницей. Дерево вообще не принадлежало к этому климатическому поясу, как, впрочем, и остальные деревья, которые он успел осмотреть в первые секунды своего прояснения.

Когда разум, проведя внутреннюю инвентаризацию всего организма, убедился в его относительно рабочем состоянии, Ружин принялся разводить костёр, поминутно оглашая непроходимый лес криками, призывая девушку, или хоть кого-то, кто смог бы ему объяснить создавшееся положение. Так весь день он и просидел у костра, высушивая одежду от скопившейся в подземелье влаги, наблюдая, как Лёшка рыскает вокруг в поисках незнакомых ему грызунов. Лес безмолвствовал, никто не отзывался на крики, а Ружин всё сидел, не в силах уйти от ручья, протекавшего поблизости. Когда солнце показывало полдень, он, наконец, почувствовал голод. Нож армейского образца был у него прицеплен к поясу. Банка тушёнки, всегда находившаяся в кармане куртки на такой вот неопределённый случай, была тут же съедена, а остатки он отдал Лёшке.

Это были другие деревья. Не таёжные. Где подевался мох и лишайник? Почему не слышно запаха морских волн близкого Охотского моря? Где шум бурлящих порогов Учура? Отчего птицы, грызуны и насекомые совершенно из иного климатического пояса? И где, наконец, все остальные?

Лес молчал. Ответов не было. Приходилось рассчитывать на собственные силы.

…И тут произошло нечто необъяснимое, что Ружин потом будет вспоминать ещё долгое время, удивляясь самому себе, как он в первый миг не потерял рассудок, увидев это.

Целый пласт земли на его глазах вместе с травой, почвой и деревьями, подёрнулся вдруг зыбкой дымкой, задрожал в воздухе, словно мираж в пустыне, обволокся каким-то маревом, съехал в сторону и… растворился в пустоте. На месте только что бывшей поляны с костром образовалось едва различимое облако, принимающее тут же облик амфитеатра гигантских размеров, будто целый каменный город в один миг вырос перед ним, поражая своим великолепием.Без шума, без каких-либо посторонних движений, треска, гула, абсолютно в полной тишине. Ружин вначале не понял, что вообще случилось. На месте идиллической картины нетронутого леса вдруг ниоткуда, из пустоты возник колоссальный каменный комплекс, до боли знакомый ему ещё со времён школьной программы. Эта громада вознеслась над ним столь стремительно и, самое главное, бесшумно, что у бывшего старателя едва не отнялись ноги от испуга.

Колизей!

Это был он. Легендарный римский амфитеатр для развлечений и гладиаторских ристалищ, начавшийся строиться при Веспасиане, и закончившийся при его сыне Тите. Всё произошло мгновенно, в зловещей тишине, и даже грунт под ногами Ружина заменился, приняв очертания каменных плит вместо только что росшей травы. Одним словом, целый пласт геологической плиты в десятки квадратных километров заменил собой громаднейший участок леса со всем его растительным и животным биомом. Ружин, сам того не понимая, даже смог прочесть надпись на одной из колонн рядом с грандиозной статуей. Надпись, высеченная, разумеется, на латыни гласила: «Жизнь – это благо и зло, а смерть – ни то, ни другое: если умен, рассуди, в чем облегчение нам. Но ради Манов, тебе легкой да будет Земля!»