Александр Золототрубов – След торпеды (страница 48)

— Я тоже грешу на Черный камень. Что-то зашевелились там лесорубы.

Полковник сухо сказал:

— А чего же вы ждете? Надо немедленно выставить «секрет». И вот еще что: кто был в дозоре в тот раз? Ах, ефрейтор Костюк. Так, так… Его туда и пошлите. Пусть хорошенько понаблюдает. Парень он сообразительный. Да, тут мне жена его написала. Тревожится, почему не отвечает на ее письма.

Марков засмеялся, и этот смех вызвал на другом конце провода сердитую реакцию:

— Что это вы? Я, майор, серьезно…

— Она и мне письмо прислала. Я поговорил с ефрейтором, он заверил, что напишет ей. Зря она, товарищ полковник, любит ее Костюк, любит. Только ведь служба у него, а не турпоход. Некогда ему каждый день писать.

— Тогда так и ответьте ей, — сказал полковник. — Коль к вам обращалась, вы и ответьте. Как командир. Ясно?.. Ну, до свидания!

Когда майор после разговора проходил мимо комнаты службы, то невольно остановился, услышав из-за двери голос ефрейтора Костюка. Тот кого-то явно поучал:

— Все видеть, хоть днем, хоть ночью, и во всякой ситуации соображать, быть начеку. И еще, значит, набираться опыта. А то окажешься в положении лодки, в которой гребут против течения. Тут нужна силенка, чтобы плыть и плыть. Только остановишься, как тебя мигом отнесет далеко в сторону.

— Это что ж получается, я, рядовой Колотов, остановился, да?

— Может, и не совсем, но холостые шаги у тебя есть. На границе они опасны: врага упустишь. Слышал, как во время поединка с диверсантами погиб начальник заставы Михаил Козлов? Так вот он в землю лег, а мы с тобой вместо него в дозор шагаем, его шаги на границе продолжаем. Вот оно какое дело, Леня. Я тебе что говорил? Гляди в оба. А ты? Прозевал, может, когда лесоруб сел в лодку и поплыл к Черному камню.

— Да я же лес прочесывал.

— Ну и что? — голос ефрейтора прозвучал необычно строго. — Я тоже не у тещи на блинах был — осматривал просеку, а с речки глаз не спускал. Заметил, как этот самый, извини за выражение, лесоруб в нашу сторону глаза пялил. Давай поживее собирайся, а то скоро нам в наряд.

Марков вошел в комнату службы. Пограничники встали. Майор кивнул Костюку:

— Вы мне нужны…

Майор пригласил Костюка в канцелярию, усадил за стол. Посмотрел прямо в лицо. Глаза ефрейтора слегка задумчивые, но зоркие, настороженные, кажется, что он все еще думает о дозоре. И Марков не ошибся. Когда об этом зашел разговор, Костюк сказал:

— Неспроста лиса рыбу бросила и юркнула в кусты. Там, видно, человек прятался. А эти лесорубы у Черного камня? Подозрительные типы… — он почесал за ухом. — Может, «секрет» там выставить? Я готов идти…

— Об этом и речь. Пойдете с Колотовым. — Майор встал из-за стола, подошел к окну и, глядя куда-то во двор, неожиданно спросил: — А скажите, Василий, почему в тот раз вы дали промашку? Ну, когда брали нарушителя при луне?

Костюк покраснел:

— Следы я обнаружил рядом с тропой, что петляла от бурелома к лесу. Следы свежие, даже дождь не успел смыть их. Я понял, что нарушитель где-то рядом, далеко уйти не успел. А тут младший наряда шепчет мне: «Гляди, на опушку выскочил олень». Я, значит, смекнул, что там нарушитель, и мы рванулись к лесу… Ну а дальше вы знаете, как мы сцапали чужака. А ошибка моя в том, что не сразу доложил на заставу о замеченных следах, сделал это позже, когда нарушитель стал уходить к горной тропе.

— Все верно, только я о другом речь веду. Не сумели вы сразу оценить обстановку, все взвесить. За славой погнались. Это хорошо, что обнаружили следы — бдительность проявили. А вот дальше, при задержании, дело пошло хуже — притупилась эта самая бдительность.

— Бдительность — не нож, не затупится, — с обидой в голосе возразил ефрейтор.

— Чудной вы, Костюк, — у глаз Маркова сбежались морщинки. — Да, бдительность — не нож. Я к тому, что нож можно и наточить, а что делать с притупленной бдительностью? Она ведь порождает благодушие. А с ним на границе нечего делать. Я когда решил стать пограничником, то сказал себе: «Это на всю жизнь. Может, и тяжко будет, но это на всю жизнь». Если не секрет, почему вы остались на границе?

Костюк молчал. Почему он попал на границу? Вырос на Дону, где высокое голубое небо, раздолье полей, где над рекой кружат чайки, а над степью неутомимо звенят жаворонки. Будто наяву, видит себя на тракторе, с отцом пашут поле. Лемеха режут черную жирную землю, пласты ложатся ровно, как по нитке… А наутро, в День Победы, отец надел свои ордена и медали и они пошли на братскую могилу советских воинов. Отец возложил на могилу цветы, постоял с минуту неподвижно, глотая горячий воздух, а потом шепнул сыну: «Пойдем, Васек!..» Они уже подходили к дому, где их ждала мать, и отец заговорил:

— Ты знаешь, почему я пошел к братской могиле? Память, сынок… Эти ребята первыми ворвались в наше село, не дали фашистам взорвать мост, а сами наскочили на мину. Люк танка заклинило, и они сгорели… Они, сынок, не зря погибли. Ты, я, все село обязано им жизнью… — Отец задумался, поглядел, как в небе плыли белые облака, похожие на морских чаек, а потом сказал: — Надо, сынок, знать, чего ты хочешь в жизни, и тогда легко выполнить самое тяжкое задание.

Может, на этом и закончился бы их разговор, не подойди к отцу сосед — дядя Сеня. В войну его «максим» не раз поливал фашистов свинцом. А на Днепре ему осколком снаряда оторвало руку.

— Куда идешь, Вася, на море или в пехоту? — спросил дядя Сеня.

— Куда призовут.

— Просись на границу, — дядя Сеня тронул усы. — Парень ты смелый… Иди, а? Мой Федор не жалеет, что попал на заставу. Поединок у него был с нарушителем. Тот пустил в ход оружие, но Федор не растерялся. Вот какие, Василий, дела. Медаль у Федора. Просись в пограничники, не прогадаешь. Там нужен крепкий характер…

— А что, сынок, дело говорит дядя Сеня, — поддержал соседа отец. — Если желаешь, я переговорю с военкомом.

«Вот как попал я на границу, — вспомнил Костюк. — Но тебе об этом не скажу, потому что у каждого человека своя линия жизни. И не медаль меня подкупила, хотя и о ней мечталось, а то, с какой гордостью дядя Сеня говорил о своем сыне, который «на переднем крае». Ефрейтор задумчиво посмотрел на майора, тихо сказал:

— Отец так захотел. А я всю жизнь старался на него быть похожим. Фронтовик он у меня, имеет ордена и медали. А я кто был? Так себе, парень из села Красный Яр, что на Дону… А теперь я чувствую в себе силы и о том, что попал «на передний край», не жалею.

— Отец в колхозе работает? — поинтересовался майор.

— Ему скоро шестьдесят, но еще водит трактор.

— А я своего отца даже не видел, — тихо сказал майор, он закрыл на мгновение глаза, потом открыл их и, глядя в лицо ефрейтору, вновь жестко повторил: — Да, я своего отца не видел. В сорок четвертом он погиб на корабле. Даже не осталось дома фотокарточки, на которой был он заснят в военной форме… Да, а у меня есть родной брат, он командир сторожевого корабля.

Костюку стало жаль майора, но он знал его характер — тот сам не терпел жалости и к другим ее не проявлял — и потому сказал:

— Я видел вашего брата, когда он весной приезжал на заставу. В морской форме. Он ведь тоже пограничник. А почему вы не пошли на корабль?

— Засыпался на экзаменах…

— И что?

— Вернулся домой, а потом послал документы в пограничное училище. Там сдал экзамены хорошо. Оно даже и лучше — Игорь на море, а я на суше. Ну ладно, я пойду.

…Костюк долго сидел под густой елью. Закурил и, выпуская сизые колечки дыма, глядел на озеро, что блестело под косыми лучами солнца, а видел перед собой тихую речку, белый домик, кудрявый клен, что у крыльца…

«Ира небось сейчас на ферме, а Степа в детском садике», — подумал Василий.

Он грустил. Порой его брала такая тоска по родному дому, по семье, что и заглушить ее сил не хватало. Спит и видит во сне Ирину. Как-то в дозоре подошел к речке, посмотрел в черно-голубую воду и увидел лицо жены.

«И чего ты раскис? — уколол он себя. — Не у тебя одного жена осталась в родных краях, но ребята умеют одолевать тоску, прятать ее. А ты?.. Негоже так. Что скажет майор, если заметит? Эх, коммунист Костюк, нет в тебе, голубчик, терпения. На границу ведь сам попросился, значит, все, что тут есть и чем ты живешь, — все твое и за все ты в ответе…»

Он достал письмо жены, полученное месяц назад, и стал перечитывать.

«Вася, Степа подрос, — писала Ира. — Он как ручеек набирается сил. Вчера ходили с ним на речку. Лезет на глубину, а я не пускаю, сам знаешь, родники на глубине, еще застудится или судорогой ноги сведет, а он злится: «Вот я пожалуюсь папке, как он приедет!..» Ну а у тебя как дела, Васек? Очень по тебе скучаю, улыбку твою не могу вспомнить. Уже год, как ты уехал. А мне кажется, что прошла целая вечность. Так, видно, бывает со всеми, кто крепко любит. И я тебя так люблю… Только не думай, что слезы лью. Твое дело на границе серьезное, и я, и сын наш, и мать, и отец, и все наше село за твоей спиной, велика ответственность твоя как солдата границы, велики обязанности, негоже мне отвлекать тебя от них бабскими делами. Сынок то и дело спрашивает о тебе. Вчера поздно вернулась с фермы, бабушка как раз кормила его. Увидел меня, вскочил со стула и бегом ко мне. В глазенках искорки горят, щечки зарумянились. Щебечет: «А я телевизор смотрел. В лесу пограничники шпиёна поймали. А мой папка тоже шпиёнов ловит, да?»