Александр Золототрубов – След торпеды (страница 40)

Так на груди Громова появился орден Красной Звезды.

«Корабль — это крепость, только плавающая, — говорил как-то комбриг. — «Алмаз» для меня не кусок железа. Корабль — это вехи человеческой жизни. Моей жизни тоже…»

Марков верил ему, потому что в жизни Громову довелось повидать немало кораблей. В годы войны он командовал пограничным кораблем «Рубин», о котором по всему Северу гремела слава. В апреле 1942 года командование Северного флота начало первую крупную операцию по высадке десанта в губе Большая Западная Лица. Морским пехотинцам 12-й отдельной бригады предстояло с ходу атаковать гитлеровцев в районе Западной Лицы. В состав десантных кораблей входил и сторожевой корабль «Рубин». Командующий Северным флотом адмирал А. Г. Головко пригласил лейтенанта Громова к себе в кабинет. После детального ознакомления с предстоящим походом он спросил:

— Вы, надеюсь, понимаете, как тяжело вам придется? Во время высадки десанта морской пехоты ваш корабль будет отвлекать на себя огонь артиллерии и минометов противника. Но вы будете для врага не просто мишенью, а мишенью действующей — будете подавлять огневые точки фашистов. Возможно, «Рубин» понесет тяжелые потери, но иного выхода у нас нет.

— Я постараюсь все сделать, товарищ адмирал, — заверил командующего Громов. — К переднему краю, да и к огню нам, морским пограничникам, не привыкать…

— Семь футов под килем! — тепло пожелал адмирал.

Когда над морем сгустились сумерки, «Рубин» отдал швартовы и настороженно вошел в бухту Озерко, откуда хорошо просматривался поселок Титовка, где располагались гитлеровцы. Удар для врага был внезапным, но уже через некоторое время гитлеровцы опомнились и сами открыли огонь из орудий и минометов. Снаряды рвались вокруг «Рубина», свистели осколки. Но Громов своевременно подавал рулевому команды, и корабль уходил из-под прямого попадания снарядов. А в это время на берег, занятый врагом, высаживались морские пехотинцы. Их внезапность ошеломила фашистов. Под прикрытием корабельного огня катера и десантные баржи подошли к самому берегу, и морские пехотинцы с криком «ура» рванулись в бой. А «Рубин» продолжал посылать снаряды в сторону врага. Когда все морские пехотинцы сошли на берег и уже вели прицельный огонь, натиск фашистов усилился, и тогда командир «Рубина» на полном ходу смело направил свой корабль к берегу. Корабельные орудия били по врагу прямой наводкой. Одним снарядом уничтожили орудийный расчет фашистов на высоте, с которой хорошо просматривалось море, другой снаряд угодил прямо в крышу дома, в котором размещался фашистский штаб… Затем комендоры перенесли огонь по вражеской батарее.

— Восемь раз я водил в тот день свой корабль к вражескому берегу, — как-то рассказывал морякам комбриг Громов. — Бой длился четыре часа. По кораблю били орудия, минометы, сбрасывали бомбы «юнкерсы», но мы сбили два «юнкерса», а сами не потеряли ни одного человека…

Вспомнились Маркову слова комбрига о том, как осенью 1942 года гитлеровское командование сосредоточило свои подводные лодки на позициях в Баренцевом море. У берегов Новой Земли они действовали особенно активно. Вот здесь и нес свою патрульную службу «Рубин». За два месяца корабль отконвоировал в своей зоне около 30 транспортов с ценным грузом для фронта, отразил 11 атак подводных лодок противника и 42 атаки самолетов. Пограничный корабль действовал смело и дерзко.

Уже много лет спустя, когда Марков был назначен командиром «Алмаза», его вызывал на беседу Громов. В тот вечер они говорили о многом.

— Вы не забыли свой корабль? — задал Марков скорее риторический вопрос, ибо знал твердо — свой корабль не забывается, как и не забывается первая любовь, если даже она была горькой.

— Забыть? — Громов резко откинулся в кресле. — Разве можно забыть то, что породило мои седины? Игорь, ты вот не знаешь, а я служил по соседству с твоим отцом. Ты садись. — Громов ласково тронул его за плечо. — Твой отец плавал на тральщике, в лицо я видел его только один раз, когда с нами беседовал командующий Северным флотом адмирал Головко. Он приехал к нам в июле сорок второго года. В те дни сторожевой корабль «Бриллиант», находившийся на линии дозора мыс Святой Нос — губа Савихина, обнаружил неподалеку от себя рубку вражеской подводной лодки. Командир «Бриллианта» капитан-лейтенант Косметюк приказал дать полный ход, чтобы таранить фашистскую лодку. И что ты думаешь?

— Ушла лодка, да?

— Нет, она погрузилась, но Косметюк успел рассчитать маневр с учетом движения субмарины. Прошел над ней и сбросил две глубинные бомбы. Последовало два взрыва, а чуть позже взорвалась на глубине и подводная лодка. На воде появились пятна масла, обломки. Словом, вражеская лодка была уничтожена, и адмирал Головко благодарил нас, морских пограничников. Тогда-то я и познакомился с твоим отцом, ему вручали медаль «За боевые заслуги». Ты очень похож на него. Взял он из рук адмирала медаль и громко сказал: «Служу Советскому Союзу!» Мы поздравили его с наградой. Он был рад и все говорил, что у него растут два сына-близнеца… Потом твоего отца назначили командиром тральщика, и больше я с ним не встречался. А узнал о гибели его корабля осенью сорок четвертого года… Ты понял, Игорь?

— Да, конечно, понял… — глухо отозвался Марков.

— Я в том смысле, — заметил Громов, — что твой отец был не только отчаянным и храбрым моряком, но и умелым командиром. Воевал расчетливо. Да, война… Она каждого задела своим черным крылом. Кому могила, а кому тяжкая, до самых костей рана. У меня на ноге тоже есть шрам. Осколок задел, да так, что в госпитале едва ногу не оттяпали… А ты, ты не печалься. Оно конечно, не сладкая у нас служба, вся в заботах да тревогах. Граница, сам понимаешь… Если что — я всегда готов тебе помочь. Но прежде сам старайся во все вникнуть. Тут не слова нужны, а дела. Ты все понял?

— Понял, товарищ капитан первого ранга, — тихо отозвался Марков. — И еще я понял, что на белой дороге есть и отцовские шаги.

— Есть, Игорь, и не заметут их лютые штормы и снежные бури. Потому что это — память, а она как родник чиста. И всегда найдет себе дорогу, чтобы влиться в могучий поток людских судеб. Море, оно каждого метит, — добавил Громов.

О своем отце Марков никогда не забывал. Прошлым летом он проводил отпуск дома Мать открыла старый деревянный сундук, достала фуражку с крабом. «Это отцовская, — тихо сказал она. — А привез ее в сорок пятом боевой товарищ отца. Вместе они служили на корабле, потом его ранило в бою, пока лежал в госпитале, отца перевели на тральщик. Знаешь, сынок, я в тот день поседела. Очень я любила отца. Я даже замуж больше не вышла. Для вас, сынок, жила. И ты, и Павел очень похожи на отца. — И мать отвернулась, чтобы утереть слезы. Столько лет прошло, а не зажила рана в ее душе, нет-нет да и заноет.

Взял Марков тогда фуражку в руки, и сердце защемило, будто с отцом повидался, будто услышал его голос: «Иди на море, сынок…»

Прав комбриг, корабли — это вехи человеческой жизни. Есть такая веха и у него, Маркова. Помнит он, как просил военкома послать его на морскую границу. «Там служил мой отец, там он и погиб», — говорил Игорь майору, которого война тоже пометила: на правой щеке у него белел рубец.

— А вы танкист, да? — спросил у военкома Игорь.

— А ты хочешь знать? — военком усмехнулся. — Нет, в танке я не горел. Я поджигал «тигры». Бронебойщиком был. А этот шрам, — он тронул рубец пальцем, — на Курской дуге получил. Осколком мины задело… Ну а ты, парень, хочешь на море? Небось любимый твой герой адмирал Ушаков или Нахимов?

Марков вынул из кармана фотоснимок, который вырезал из газеты, и протянул его военкому. Тот удивился:

— Так это же Карацупа! Он ведь не моряк.

— Ну и что? — чуть не обиделся Марков, пряча в карман вырезку из газеты. — И на море есть свои карацупы…

Когда Марков вступил на палубу корабля, глаза так и загорелись. Вот он, красавец! Стоит у причала такой стройный, можно сказать, элегантный. Чуть-чуть покачивается на темно-синих волнах, словно кланяется тебе. «И дышит, как человек», — подумал тогда Игорь.

— С Черного моря? — спросил его Громов и весело улыбнулся. — Да, я вот тоже учился в учебном отряде в Севастополе. Давно там не был. Ну, как там?

— Вода и солнце. Как говорят, полный штиль…

— А у нас тут часто штормы на море. Да такие, что порой слезу вышибает. Но матросы держатся орлами.

— И я буду стараться. Я вообще не люблю играть вторые роли, — сказал с улыбкой Марков. — Мне по душе только первые.

«Парень с характером, это хорошо, — с теплотой подумал о нем командир. — Такому служба на море будет не в тягость».

И он не ошибся. Марков всем сердцем понял, что вся его жизнь, с ее заботами, тревогами, круговертями, — здесь, на корабле, среди морских пограничников. Ребята такие же, как и он, только чуть постарше. Часто на службе ему вспоминались слова учителя географии, который семь лет плавал на боевых кораблях, потом был ранен в десанте и его демобилизовали. Он стоял во дворе школы и, глядя в безоблачное синее небо, говорил: «Видишь небо?» Игорь ответил, что видит небо и перистые облака. «Вот-вот, облака, — подхватил старый моряк-учитель. — А где берега в небе? Нет берегов. Так и в море… Эх, жаль, пуля продырявила легкое, едва выжил, а то бы никогда не ушел с моря. Оно во мне всю душу перевернуло, а про корабль свой «Сапфир» и вспоминать тяжко, ноет сердце, да так, что хоть бросай все и — на море…» Потом учитель пригласил парня к себе домой и показал ему макет пограничного корабля с зеленым флагом на корме. «Это мой «Сапфир», — учитель ласково погладил борт макета-корабля. — Видишь, вот рубка на мостике. Тут был мой боевой пост — радистом я плавал». Когда Игорь спросил, чем же знаменит этот корабль, на котором учитель встретил войну, он сказал: «А ты садись, я тебе растолкую…»