Охапку сучьев принести;
Извлечь кусок газеты старой
Из-под худого зипуна,
Чтоб не истратить спичку даром —
Она всего у нас одна;
Потом стоять у тихой елки,
Глядеть в огонь, на лунный свет
И ждать – вот-вот завоют волки,
Хотя волков в округе нет;
Мечтать о радостях нежданных,
Нагнувшись, руки согревать
И говорить о дальних странах,
Где нам вовеки не бывать…
Но вот костер шипит и тухнет,
Набился в лапти колкий снег,
И мы несемся к школьной кухне,
Где на полу у нас ночлег;
Где по ночам темно и тихо,
Где нет ни елки, ни костра
И где на печке сторожиха
Ворчит о чем-то до утра.
362. «Трансвааль, Трансвааль — страна моя» – народная песня, вольная вариация на слова ст-ия Г. А. Галиной (1870? 1873?–1942) «Бур и его сыновья» (1899), об англо-бурской войне (1899–1902), написанного с точки зрения симпатии к бурам-антиколониалистам и ставшего популярным в годы первой русской революции. В позднем ст-ии И. «Песня о Родине» (1948; посвященном Александру Фадееву) две первые строки песни (Трансвааль, Трансвааль – страна моя Ты вся горишь в огне) взяты эпиграфом и повторены в I строфе, а ее размер (чередование строк Я4 и Я3) и мотивы (родина, огонь, героизм, свобода) проходят через весь текст, причем часто в инфинитивном оформлении и, разумеется, в советском патриотическом осмыслении, ср.:
И мне впервые, может быть, Открылося тогда – Как надо край родной любить , Когда придет беда; Как надо родину беречь И помнить день за днем, Чтоб враг не мог ее поджечь Погибельным огнем… <…> Мы шли свободу отстоять, Избавить свет от тьмы. А долго ль будем воевать – Не спрашивали мы. <…> Ее не сжечь, не задушить, Не смять, не растоптать. Она живет и будет жить И будет побеждать! <…> Идет из плена выручать Судьбу своей земли, Идет свободу защищать, Как мы когда-то шли <…> Весь мир, всю землю он [враг] готов Поджечь, поработить, Чтоб кровь мужей и слезы вдов В доходы превратить; <…> Ее не сжечь, не задушить, Не смять, не растоптать. Она живет и будет жить И будет побеждать (ИФ 1+(2-1)+2+1+4+2+1+1+(2-1)+4+1+1);
Особо важный мотив – отроческий возраст героя: в исходном ст-ии Галиной (А младший сын… Тринадцать лет Исполнилось ему, Решил я твердо: «Нет и нет – Мальчишку не возьму!..»), народной песне (А младший сын – тринадцать лет – Просился на войну <…> Я выслушал его слова, Обнял, поцеловал И в тот же день, и в тот же час На поле брани взял), в позднем ст-ии И. (Я даже знал тогда едва ль – В свои двенадцать лет, – Где эта самая Трансвааль И есть она иль нет) и в рассматриваемом раннем инфинитивном («Школьные ночевки»), где, правда, без цифр дан школьный возраст «я» (Как хорошо, оставив дроби, Бежать от грифельной доски).
Чтоб не истратить спичку даром… – умение зажечь костер с одной спички – хрестоматийный признак бывалого охотника, туриста и т. п., но здесь может быть также отражением провербиальной меткости буров: когда прикуривает первый англичанин, бур берет винтовку; когда второй – бур прицеливается; когда третий – бур стреляет.
ИС 11-1/1 зависимая, но охватывающая шесть средних строф (из девяти). Топика – ностальгия по детству в сочетании с консервативной установкой на любовь к «своему», даже при интересе и сочувствии «иному», ср. строки: Идти знакомыми местами <…> И говорить о дальних странах, Где нам вовеки не бывать <…> И мы несемся к школьной кухне, Где на полу у нас ночлег; в «Песне о Родине» этот перенос фокуса с чужой страны на свою развернут и организует все ст-ие). (О «патриотизме/космополитизме» ИП в контексте советской поэзии см. Ж-2003г; Ж-2004б.)
Довид Кнут (Давид Миронович Фиксман, 1900–1955)
К., совмещавший символистскую традицию с еврейской тематикой, широко использовал ИП, в том числе квазиабсолютное, а местами и полностью абсолютное. У него есть длинные ИС профетического содержания, как бы диктуемые свыше (с характерным библейским мотивом «слушания» Бога), а также откровенно любовные ИС. Ср.:
решительно абсолютизирующуюся ИС 9-4 (или (3-4)+6), с подхватом после перебивки (между 3-м и 4-м ИФ – сначала зависимой серией, а затем – неинфинитивной строфой, здесь опущенной):
Ах, не преть- бы сейчас В этом тумане Парижа, Где тускл человечий глаз, Где сердце носят, как грыжу. Но открыть глаза — и стать В огромном белом поле, Где белая ширь — благодать, Где страшная белая воля. Что-б не видеть, не знать, не гадать. И когда раскалит скулы, Не ждать огонька, что как тать Мигнул-бы из снежных разгулов <…> Стоять, закрыв глаза, И белую слушать негу… Знать: нельзя назад. Обростать тоской и снегом… И став святее детей, И простив Ему всю обиду, Слушать, слушать метель, Стыть как забытый идол («Снег в Париже», 1925) [Кнут 1925, 30–31];
абсолютную ИС 6, с перебивкой: Молчать. Замкнуть непристойные губы. На язык неподобный и грубый Каленая ляжет печать. В тишине, Небывалой, Огромной, Глушительной, Почтительно восстанут уши. Слушать. <…> Молчать. Растопить в молчании душу. Слушать («Апофеоз», оп. 1925) [Кнут 1925, 44–45];
финальную ИС 1+1+3: Нет, в душный ящик вам не уложить Отвергнувшего тлен, судьбу и сроки. Я жить хочу, и буду жить и жить, И в пустоте копить пустые строки («Я не умру. И разве может быть…», 1926) [Кнут 1928, 7];
ИС 5: Трудна судьба: средь грузных и безкрылых О легкости, о небе говорить. Средь полумертвых, лживых и унылых Бороться, верить, радоваться, быть («Да, я повинен в непомерном счастьи…», оп. 1928) [Кнут 1928, 16];
финальные ИФ (1=1)+(2-1/2): И только осталось твое озаренное имя. Как хлебом питаться им — жадную душу кормить, И только осталось пустыми ночами моими Звериную муку мою благодарно хранить. Спокойно платить этой жизнью, отрадной и нищей, За нежность твоих — утомленных любовию – плеч, За право тебя приводить на мое пепелище, За тайное право: с тобою обняться и лечь («Нужны были годы, огромные древние годы…», оп. 1928) [Кнут 1928, 33];
финальную абсолютную ИС 4: Что тех минут достойней, чище, лучше? Противостать — и, счастью вопреки, Стоять, глухонеметь, и молча мучить Нагие обреченные зрачки («Ее глаза хмелели: „требуй, мучай“…», оп. 1928; вторая строфа из двух) [Кнут 1928, 38];
начальную абсолютную ИС 8: Чаять нечаянных прикосновений! Видеть, не глядя, все те же глаза! Им предаваться до тла, до забвенья, В них уходить без возврата назад! Бросить в игру одичалое тело! Рухнуть — и прянуть — и стать, не дыша… («Чаять нечаянных прикосновений!…», оп. 1928) [Кнут 1928, 39];
ИС 1+4: «Так будешь жить в гармонии безбрежной<,> Так будешь чтить обетованный лад. И слушать звук, и ждать его прилежно, И умножать великолепный клад» («Испытание. I» [«Я занимался бренными делами…»], 1926) [Кнут 1928, 62];
абсолютизирующуюся ИС 12-2: Вот Мой завет: не бегать слез и смеха, Смотреть в глаза любимым и врагам… – Стоять пред гулкой солью океана, Звучать в ответ на радость, на прибой, В веселии, семижды окаянном, В бесплотный пляс вступать — с самим собой. На женскую спасительную прелесть Итти, как в море парус – на маяк, – Чтоб милые в ладонях груди грелись, Чтоб женщину ласкать и звать: моя. – Земли порой оставив побережья, Отчалить в сны бесцельной красоты… …Свой малый путь пройти стопой медвежьей, С медвежьим сердцем, ясным и простым. – …Не бегать благ и дел юдоли узкой, Но все приняв, за все благодарить. Торжествовать, когда играет мускул. Осуществлять себя. Плодотворить («Испытание. III» [« Мне голос был: остановись и внемли…»], 1928) [Кнут 1928, 65–66];
финальную абсолютную ИС 8-1: И стыдно стало мне за их любовь: Весь день томиться где-нибудь в конторе, Или склоняться над какой-то блузкой, Иль как-нибудь иначе продавать Свой день, свой труд, свой пот, свою судьбу Тому, кто даст тебе немного денег, И после — оплетенных скукой — дней Дождаться воскресенья, дня свободы, Когда ты миру друг и ветру — брат, И встретиться с желанною своею И ничего ей не уметь сказать, И ничего от бедной не услышать, Умнее, музыкальнее, живей Бездушных и заплесневелых слов, О том, что день сегодня сыроватый, Что скоро, вот, появится клубника, И, помолчав, и, словно просыпаясь От долгого и тесного объятья, Вздохнув, дрожащим голосом сказать — О шляпе, башмаках, водопроводе… («Поезда в Сэн-Реми. II» [«Был ранний час. В купэ, со мною рядом…»], оп. 1938 [Кнут 1938, 58]; разоблачающая обыденщину длинная ИС в духе Анненского, Блока и Волошина, служит прелюдией к осознанию – в следующей, III, части ст-ия – иного, тайного мира, доступного влюбленным).
363. «В дремучей скуке жизни безполезной…»
В дремучей скуке жизни безполезной
Блюсти закон и ежедневный блуд,
Работать, есть и спать почти над бездной —
Вот правильный и мужественный труд.
Жить полной волей, страстной и упрямой,
В однообразьи оловянных дней.
Ходить упруго, весело и прямо
Навстречу верной гибели своей.
Нет подвига достойнее и выше:
Так жить, чтоб ничего не отдавать
Ни за безсмертье, что порой предслышим,
Ни за прошедших жизней благодать.
[Кнут 1928, 22]
363. Позднее печаталось автором также под названием «Подвиг» (1949), возможно, под влиянием заголовка статьи Ходасевича (1932). ИС 6+(1-1) с перебивкой управляющим предложением (Вот… труд) и дальнейшим подхватом ИС (Жить…), а затем со сходной перебивкой (Нет подвига…), на этот раз предваряющей финальный ИФ. Топика – программа бескомпромиссно полнокровной жизни, включающей и эрос, как залог бессмертия.
