Претендент (рабочий с опухолью на глазу) идет к Оппонентке (привлекательной «докторше») с большими притязаниями (не только на излечение, но и на любовный успех) — но с негодными орудиями (при чистой рубашке — в грязных носках: «Носочки-то у меня неинтересные, если не сказать хуже»). Оппонентка узнает это, и Претендент признается в своей неинформированности («Прямо <…> не знал, что с ногами ложиться. Болезнь глазная, верхняя — не предполагал»). Под удар ставится даже жизнь Претендента («Докторша, утомленная высшим образованием <…р>ежет и хохочет <…> Аж рука дрожит. А могла бы зарезать со своей дрожащей ручкой!»). Но операция удается, смерть не наступает, любовные же притязания терпят провал. Порядок узнавания у всех (Претендента, Оппонентки, Читателя) одинаковый (—/+).
Неинформированность Претендента — типичная для зощенковских персонажей «некультурность», их неосведомленность об условностях (в противовес образованности Оппонентки).
Претендент пытается осуществить свои притязания на богатство и торжество над Судьбой (гигантский карточный выигрыш) с помощью магического знания (формулы «тройка, семерка, туз»), которое он сознательно добывает ценой ущерба, причиняемого Оппонентам (унижения Лизаветы, гибели графини и двух выигрышей у Чекалинского). Сначала Претендент имеет успех, но затем терпит провал:
Чекалинский стал метать <…> Направо легла дама, налево туз.
— Туз выиграл! — сказал Германн и открыл свою карту.
— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский.
Германн вздрогнул: <…> вместо туза у него стояла пиковая дама. Он <…> не понима<л>, как мог он обдернуться.
В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась <…>.
— Старуха! — закричал он в ужасе.
Непреложность магического знания не опровергается, но пожать его плоды Претенденту не удается. То ли просто нервы подводят, то ли сказывается магическая же «недоброжелательность» Оппонентки (покойной графини), но Претендент «обдергивается» (подобно родителям невесты, великому комбинатору и зощенковскому пациенту). Пушкин создал идеальный мем для вроде бы мелкой, но роковой ошибки в выборе орудия.
Претендент (коллежский асессор Ковалев, предпочитающий именоваться майором[379]) пытается осуществить критическое для него притязание (вернуть утраченный нос). Он требует от Оппонента (носа, опознанного им в случайно встреченном статском советнике), занять свое подчиненное место (на его лице), но терпит поражение: Оппонент обладает неприступным служебным статусом, чтó Претендент сразу осознает и, преодолевая страх, игнорирует, но безрезультатно.
<Н>ос был в мундире, шитом золотом <…> По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он считался в ранге статского советника <…>
«Как подойти к нему? — думал Ковалев. — По всему <…> видно, что он статский советник» <…>
— Милостивый государь… <…> Мне <…> кажется… вы должны знать свое место <…>
— Объяснитесь…
«Как мне ему объяснить?» — подумал Ковалев и, собравшись с духом, начал:
— <Я> майор. Мне ходить без носа, согласитесь, это неприлично <…> Ведь вы мой собственный нос!
Нос посмотрел на майора, и брови его несколько нахмурились.
— Вы ошибаетесь <…> Я сам по себе. Притом между нами не может быть никаких тесных отношений. Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ведомству <…>
Ковалев <…> оборотился с тем, чтобы напрямик сказать господину в мундире, что он только прикинулся статским советником <…> Но носа уже не было…
Картина хотя и фантастическая, но структурно подобная предыдущим, — с одним интересным отличием. Осознавая неадекватность своего орудия (чина, более низкого, чем у Оппонента: коллежский асессор — это VIII класс, статский советник — V), решается настаивать на своих притязаниях, но убеждается в тщетности покушения на условности.
Уже знакомая нам роль униформ, символов власти и соответствующих страхов очевидна. Налицо и родственная перформативности ситуация в области языковой прагматики: старший по званию (Оппонент) отказывает младшему (Претенденту) в самой возможности вступать с ним в речевой контакт.
Уваров (Федор Петрович) иногда удачно поражал французов на поле сражения, но еще удачнее и убийственнее поражал французский язык в разговоре. Охота была смертная, а участь горькая. Известен ответ его Наполеону, когда тот спросил его, кто командовал русской конницей в блестящей атаке в каком-то сражении: — je, sire.
Пуанта опирается на типовую ошибку плохо знающих французский: в такой конструкции «я» выражается другой местоименной формой — не je, а moi. То есть в качестве наглядной детали, воплощающей неадекватность орудий Претендента, использован «готовый предмет»: выбор между двумя минимальными (односложными!) синонимичными языковыми единицами. Является ли эта деталь перформативной? В каком-то смысле — да, поскольку самим произнесением je вместо moi Претендент подрывает доверие к своим словам.
Ложными здесь оказываются именно информационные орудия — воинская доблесть Претендента под сомнение не ставится, а напротив, создает эффектный контраст к неадекватности его языковых познаний. Тем комичнее провал честолюбиво эгоцентричного заявления — притязания на престижный тандем «я» с императором.
Провал был, конечно, тотчас же замечен Оппонентами, но Претенденту его собственное невежество могло остаться неизвестным (схематически: —/—). Что же касается Читателей, то записная книжка П. А. Вяземского (1792–1878) печаталась посмертно, когда французским владели уже не все образованные люди, и лаконичность анекдота подвергала их испытанию — того типа, который мы выше конструировали искусственно (применительно к иконе и фуражке Бендера). А более позднему широкому Читателю соответствующая справка стала необходима[381].
Жена бедного чиновника мечтает об аристократическом образе жизни. Чтобы воспользоваться редким приглашением на великосветский бал, супруги покупают ей дорогой наряд, а украшение она занимает у богатой подруги, выбрав из предложенного набора драгоценностей понравившееся ей бриллиантовое ожерелье. На балу она имеет успех, но вернувшись домой, обнаруживает пропажу драгоценности. Тогда супруги покупают «колье, которое им показалось точь-в-точь таким, какое они искали». Подруга не замечает замены («Она даже не раскрыла футляра <…> Что <…> она сказала бы, если бы заметила подмену? Может быть, сочла бы ее за воровку?»). Но чтобы поднять непомерную для них сумму («Оно стоило 40 000 франков. Им его уступили за 36 000»), супругам приходится потратить все накопленные деньги, распродать имущество и влезть в долги, на покрытие которых («Она сразу же героически примирилась со своей судьбой. Нужно выплатить этот ужасный долг. И она его выплатит») уходит десять лет тяжелой работы, отнимающей у жены молодость и красоту. Когда она вновь встречает свою подругу, все такую же очаровательную, та сначала не узнает ее, а затем, пораженная ее рассказом, сообщает, что ожерелье было фальшивкой (стоимостью в 500 франков).
В наших терминах:
Ради осуществления своих престижных притязаний (на светский успех) Претендентка применяет орудие (ожерелье), в дальнейшем оказывающееся для нее губительным. Причиной поражения становится плохая информированность Претендентки, проявляющаяся как в выборе дешевой бижутерии, так и в неотличении ее от подлинных драгоценностей. Узнавание (а с ним и многократное возрастание долга!) оттягивается при помощи ряда нарративных ходов (успеха, пусть разового, на балу, последующего отсутствия ожерелья и, в результате этого, его ошибочного заочного приравнивания настоящему) — вплоть до финального сообщения Оппонентки (подруги). В качестве гордыни выступают не только светские притязания Претендентки, но и связывающееся с ними ложно-аристократическое чувство чести, не позволяющее ей признаться в потере и подмене ожерелья и узнать о его реальной ценности, но дающее силы выдержать годы тяжелой расплаты.
Примечательно, что в рассказе полностью отсутствуют злонамеренные персонажи, напрашивающиеся во вроде бы криминальную историю о поддельных и подлинных драгоценностях, их пропаже (вероятнее всего, краже, речь о которой, однако, не заходит), огромных денежных суммах, контрасте между бедностью одной подруги и богатством другой, муже, страдающем от дорогих капризов жены… Мопассан старательно избегает подобных штампов: все персонажи, включая делающего скидку ювелира, доброжелательны, так что вина ложится исключительно на Претендентку, как бы обокравшую саму себя, — ну и на общую жестокость судьбы. Неясно даже, описывать ли богатую подругу как Оппонентку[383].
Контрастным фоном ко всем подобным провалам притязаний являются, конечно, сюжеты об успехе Претендентов, — идеал, к которому тщетно стремятся Претенденты-неудачники. Таким успешным трикстером является, например, советский разведчик, с блеском выдающий себя за нацистского офицера Штирлица. Или, скажем, предприимчивая героиня следующего анекдота.
За приличную плату хозяйка предлагает посидеть в кресле, в котором когда-то сидел сам Вильям Шекспир.
— И много находится желающих?
— Ой, не говорите! Столько, что обивка быстро снашивается, и ее приходится менять каждые три месяца. А деревянную основу — каждый год.
