Александр Зелёный – Последняя инстанция (страница 7)

При этом его старшие товарищи, такие как Квентий, выглядели на удивление бодрыми и, как заметил Никита, часто надолго куда-то пропадали. На его вопросы об этом они отмахивались или сообщали, что идут «в город», что странно, если учесть, что уходящие далеко от больницы пропадают навсегда. Например, энергичный китаец Ван, мечтающий составить карту госпиталя, часто пропадал в коридорах не только первого, но даже верхних этажей, куда осмеливались сунуться только самые опытные или бесстрашные сотрудники. При этом с ним ничего плохого вроде бы не происходило.

Первая идея Никиты о том, что в кризисный момент нужно с головой окунуться в работу, чтобы отвлечься, себя не оправдывала: работа не заканчивалась, а он продолжал медленно, но верно сходить с ума. При этом не получалось ни на йоту приблизиться к разгадке того, почему сюда попал именно Никита и как ему выяснить судьбу своих близких.

Но, как ни странно, были и положительные моменты. На самом пике своей усталости и выгорания, когда казалось, что липкое безумие, из которого нет возврата, ждёт буквально за следующим поворотом, он стал отмечать для себя положительные изменения в Пограничье.

По началу Никита решил, что эти преобразования касаются всех, поскольку на тот момент не имел ни малейшего представления, как работает Пограничье. Изменения проявлялись так медленно, что он не сразу стал их замечать.

Сначала, в мире прибавилось звуков. Больше они не доносились, как из-за плотно закрытой двери, а стали звучать чётче, насыщеннее. Все стали звонко шагать по кафелю, шуршать полами халатов, переговариваться и что-то бормотать себе под нос. Из коридоров исчез странный туман, а свет ламп стал более ярким, они перестали мерцать. Даже дождь за окном стал чуть слабее, каким бы невероятным это не выглядело. Серые однотонные стены и мебель приобрели оттенки, Никита с удивлением обнаружил, что его брюки – тёмно-зелёного, а не чёрного цвета.

Даже туман в голове, который путал сознание, медленно отступал. Будущее в этой Вечности уже на казалось таким уж беспросветным, во всех смыслах этого слова. Теперь ясно, как его старшие коллеги держатся здесь целые эпохи.

Никита шёл по коридору второго этажа и с удовольствием осматривался вокруг себя: цвета, звуки – всё это придавало уверенности и хоть какой-то радости. Кажется, даже получалось уловить едва различимый запах медикаментов и пыли. Он даже успел соскучиться по этим запахам. Навстречу шёл кто-то высокий, быстрыми размашистыми шагами. Никита с усилием выгнал из себя меланхолию и присмотрелся: впереди надвигалась высокомерная Эбигейл Фрозен. До этого он видел её только раз или два, но был наслышан об её тяжёлом характере. Важная, статная, с резкими движениями и привычкой вздёргивать крючковатый нос, отчего она выглядела ещё более высокомерной. Хотя казалось бы: куда уж важнее? Говорят, она метила на должность заведующего отделением, но главный врач ей отказал. Кстати, в каком, собственно, отделении сейчас работал Никита и кто является здесь заведующим, он не имел никакого представления.

Эбигейл поравнялась с Никитой и посмотрела на него, как всегда, сверху внизу.

– Гуляете, Никита Григорьевич?

Как и у большинства местных обитателей, у неё отсутствовала привычка здороваться. Что неудивительно, если учесть, что здесь одна бесконечная смена.

– Иду к пациенту, – уклончиво ответил Никита, тщетно стараясь её обойти и не заглядывая в пронзительные глаза.

– Неспеша идёте, неспеша. Дефилируете, я бы сказала. А мы здесь, хочу напомнить, стараемся спасти души.

Никита молчал и пытался понять что ей нужно. Не с таким тоном заводят новых друзей, это точно. С минуту она сверлила взглядом его макушку, затем вновь заговорила своим отрывистым, неприятным голосом:

– Я слышала, вы заглядываете к Семёну Семёновичу? В лабораторию?

Никита правда туда наведывался, по возможности. Он не терял надежды всё-таки найти логику в назначении лекарств. Его врачебное чутьё не верило, что всё действительно происходит наобум. Семён же давно оставил поиски, но явно был не против компании. И, как оказалось, в больнице нашлось ещё несколько врачей, разделявших идеи Никиты о поиске истинных причин появления душ в госпитале.

– Заглядываю, – нехотя ответил Никита. – Отдаю ему назначения. По работе захожу.

– По работе, – повторила Эбигейл с ледяной насмешкой. – Мы здесь все по работе, смею заметить. А ещё хочу напомнить вам, как человеку новому: здесь не приветствуются нововведения. Знаете ли, попытки составить карту верхних этажей, построить маршруты через город, найти новые лекарства; всё это не приводит ни к чему хорошему. Оставьте эти попытки, если не хотите отправиться в Пустоту. Есть утверждённые методы лечения и нам всем стоит их придерживаться. Мы – последняя надежда этих несчастных продолжить свой путь на тот Свет.

– А кем утверждён этот метод лечения? – осмелел Никита и посмотрел ей в глаза.

Её взгляд был холодным и полным презрительного высокомерия. Никита всё не отводил глаза, пытаясь понять, что скрывается за этой рьяной защитой мирового порядка.

– Соответствующими инстанциями, – отчеканила Эбигейл.

Она быстрыми шагами прошла мимо, не удостоив его взглядом. Никита пожал плечами: кто знает, может у этой дамы не задался сегодня денёк. Неясно только, что из-за этого так расстраиваться? Впереди их ждёт ещё целая бесконечность таких деньков.

Он ещё раз посмотрел в планшет. На бумаге всегда сами собой появлялись номер палаты и данные следующего пациента. И, как всегда, проявившиеся в планшете цифры ждали буквально в двадцати метрах впереди. Никита легонько постучал и, по русской традиции, не дождавшись ответа, открыл дверь. На кровати сидел статный мужчина с сединой на висках с телом атлета. Он упёр руки в край матраца и спокойно смотрел на вошедшего. Широкая грудь мерно вздымалась, на руках виднелись старые шрамы. Через левую щёку проходил ещё один – глубокий и портивший красивое мужественное лицо. Палата оказалась одноместной, без окна, но зато с массивным деревянным шкафом – весьма старинным на вид. Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял помятый железный чайник. Как обычно, возле кровати пациента нашёлся пустующий стул.

– Здравствуйте, – сказал Никита и ещё раз сверился с планшетом. – Иван Клопов, сорок семь земных лет. Военный. Лечат вас… э… синими таблетками.

– Всё так, здравствуйте, – спокойно ответил Иван. Он неотрывно следил за действиями Никиты и весь был какой-то собранный. – Вы здесь новый?

– А как вы определили? Раньше к вам ходили другие врачи?

– Нет, просто раньше вообще никто не ходил. Не вспомню, когда последний раз ко мне заходил хоть кто-то. Я уже начал надеяться, что это Ад, но, видимо, тщетно.

– Вы хотите попасть в Ад? Это как-то странно. Обычно все в Рай хотят.

Иван крякнул и улёгся на кушетку, положив могучую руку под голову и уставившись в белый потолок.

– А вы поторчите здесь с моё, тоже начнёте мечтать об Аде. Здесь же скука смертная! Тем более, есть за что туда отправиться. Скажем так, не был я при жизни хорошим мальчиком. Так зачем вы здесь? Думаете, вас выпустят отсюда за хорошую работу?

– Откровенно говоря, – Никита взял стул и сел рядом с кроватью, – я надеюсь понять почему сюда попадают некоторые души. Ну и очень хочу выяснить как живёт моя семья после моего, гм, ухода. Но это уже так, личное.

Почему-то Никита проникся доверием к этому человеку. И вообще, чем дольше он здесь находился, тем меньше видел причин скрывать свои надежды и намерения. Тем более, почти все здесь провели столько времени, что им было уже совершенно всё равно, чем занимается новичок. Часто новенькие сходили с ума и пропадали на улицах города или в коридорах, поэтому первое время к ним не привязывались. Как к кошечкам, которых взяли на передержку прежде, чем отдать их в приют или отправить на усыпление.

– Со мной у вас точно промах получится, – хмыкнул Иван, но в глазах блеснул интерес. – Потому что меня лечить точно ни к чему. Мне прямая дорога в Ад, это точно.

– Да что вы всё про Ад заладили! – возмутился Никита.

– А вы проживите такую жизнь, как я и тоже не будете сомневаться, что апостол Пётр вас не встретит с распростёртыми объятиями и не начнёт петь дифирамбы. Скольких людей я уничтожил за свою жизнь? Только из винтовки я убил семнадцать человек. А скольких расстрелял из пулемёта? Сколько погибли на подорванных мною мостах?

– Но вы же делали это по приказу, – с сомнением сказал Никита. – А не как какой-нибудь маньяк, что называется, по зову сердца.

Иван рассмеялся, показав ряд ровных белых зубов. Смех был громкий и как будто тьма чуть отступила в глубину стен.

– Расскажите это тем, кто по моей милости попал в такси Харона. Какая разница что мной двигало? Да, это были только приказы. Да, я не получал от этого никакого удовольствия и ни на секунду не забывал, что по ту сторону фронта – такие же люди, как и я. Которые, как и я, не хотят воевать, а хотят домой. Но что это меняет? Я был уверен, что, когда умру и попаду на Суд, то меня спросят: «А почему ты не бросил винтовку? Почему продолжил стрелять? Да, тебя бы расстреляли, но зато на твоих руках не было бы крови». А я бы что? Я бы понурил голову и отправился в Ад. Такой у меня был план. А что в итоге? Грязное такси, пустой госпиталь и четыре стены. Сиди, Ванюша, и думай о своём поведении. Ты, мол, больной и поэтому в Ад тебя не пустим. Как будто у них там карантин, ей-богу! А теперь я слышу их. Тех, кого я убил. Я ведь даже имён их не знаю, понимаете? А ведь они чем-то жили, понимаете? О чём-то мечтали, чего-то хотели. Уже давно кончилась та война. Люди, развязавшие её прекрасно себя чувствуют и получили не один десяток орденов, я уверен. А мои противники закончили путь от моей руки. А я здесь, плюю в потолок. Я слышу их постоянно. Крики, последние хрипы, мольбы. Перед моими глазами проплывают их оборванные жизни, то, какими они могли бы стать, если бы не я. Я чувствую, как мои руки становятся липкими от крови, но когда смотрю на них, никакой крови не вижу.