Александр Зарубин – Жена мертвеца (страница 8)

– Их тоже спросим, не сомневайтесь. Но… – ответил Григорий, про себя думая – знает ли господин Колычев о тайном пути через реку? То есть он тайный от профессоров и деканов, но вот лично Григорий его хорошо знал. И много раз топтал и в ту и в другую сторону и днём и, главным образом, ночью. В сторону женского общежития. Наверняка ведь, не только он. Ладно, потом… Сперва: – Но сперва к вам, потому что неведома летающая «хрень» сегодня летела сегодня точно к вашему дому.

– Попрошу, молодой человек. Я готовил лекции и услышал пение дудки и ветер. И без «хрени», пожалуйста, язык русской чети, может быть, груб, но чрезвычайно богат на синонимы.

Профессор улыбнулся было, но усмешка растаяла у него на губах. В коридоре простучали шаги. А потом хлопнула внутренняя дверь и от порога раздался звонкий, красивый голос:

– Если без «хрени» – то это была морена, боевой демон еретиков. Странно, я не думала, что она может преодолевать такие расстояния.

Григорий поднял глаза, посмотрел на новую гостью. Дёрнулся – встать, чай плеснул, обжигая кипятком пальцы. Встал кое-как. Оглядел вошедшую даму подробнее.

Молодая, высокая, огненно-рыжая – ослепительно яркая копна волос струилась из-под накинутой наскоро шапки. Лёгкая разлетайка накинута на сарафан. Без рукавов, зато с тоже рыжим лисьим меховым воротом. Короче – рыжая вся. В противовес такому же непроглядно- чёрному Павлу Колычеву.

«Интересно девки пляшут в высоком доме».

– Морена, значит. Ну, по еретикам – это к тебе, сестра. Хотя врываться так – невежливо… – проворчал Павел Колычев, повернувшись к девушке.

Григорий, наконец, справился с мягким диваном и чашкой, вскочил. Сказал вежливо:

– Добрый вечер.

Та кивнула в ответ. Поймала удивление, плывущее у Гришки в глазах, кивнула ещё раз, представилась:

– Варвара Колычева, маг-ветровик, бронемамонтовый полк датка Мамаджан. В отпуску по ранению,

– Сочувствую, куда вас?

– Меня? Никуда. А вот Лихо моему ногу подранили, сволочи…

Григорий сморгнул было, потом сложил имя Варвары с названием полка и сообразил, что «Лихо» – должно быть, Варварин боевой мамонт. Жалко зверика. Да и Варвару тоже, боль пристяжного зверя полевые маги чувствуют как свою. Впрочем, живые оба – и ладно. Заживёт.

Оглядел Варвару снова, улыбнулся – видно, что одевалась наскоро, но пояс с ножнами не забыла. А в ножнах тех – широкий казачий бейбут, с простой и вытертой рукоятью. Достойная вещь и приличный под юбку изгиб клинка лишь слегка обозначен.

– Это вы развеяли демона? – спросил он, заметив в её левой руке тонкую, деревянную дудку.

Варвара кивнула, убрала инструмент на пояс, в чехол. Улыбнулась – рыжий огонёк проскользнул по губам – и ответила.

– Да… Спасибо вам. Я так понимаю, это вы меня разбудили?

Григорий кивнул, ответил:

– Да, извините. Но, похоже, сам Бог послал мой камень в окно понимающему человеку. Надо бы и с вами поговорить.

Тут Павел Колычев сердито откашлялся, стукнул костяшками пальцев по столу. Чёрному резному столу, с доской, гладкой как крышка гроба.

– Прости, сестра, но это будет совсем неприлично. Здесь не линия и не дар-аль-харб, отец, уезжая, просил меня беречь репутацию дома, – сказал он, сердито, обернувшись к сестре.

Варвара сверкнула глазами на него, прислонилась тонким плечом к косяку, улыбнулась как-то очень уж насмешливо. Словно старшая – младшему:

– Да брось, братец, у соседей никого нет.

– Есть холопы, это ещё хуже. Им рот не закроешь, знаешь ли…

– А второе, не забыл, кто тут? Не гость, а царский пристав, когда он с пайцзой при печати – никак не мужчина, а живое воплощение Ай-Кайзерин. Испортить репутацию он никак не сможет.

«Репутацию – да, не сможем, а вот всё остальное», – подумал Григорий, уже не скрывая взгляд – жадно, окидывая глазом фигуру Варвары.

Очень даже ничего. И улыбка в уголках синих глаз – горит рыжая, огненная.

– Сестра… – рявкнул Павел, явно теряя терпение.

Варвара кивнула ему:

– Ладно. Не шумите, по крайней мере. Время позднее, а моя спальня как раз над вами.

Сказала и ушла.

Дверь захлопнулась, по деревянным балкам – пробежал дробный стук каблуков. Вверх по лестнице, потом еще разок стукнуло точно над головою. Григорий улыбнулся, кивнул сам себе. Павел Колычев обернулся, вздохнул устало:

– Ну вот так всегда. А потом будет: «Паша, миленький, напиши бумагу да судейским на бакшиш отнеси да уговори батюшку в ноги Ай-Кайзерин поклониться». Порой жалею, что у нас не Европа и дуэль не в обычае – пару раз поухаживали бы за раненым родственником. Мигом образумились бы. Но, увы… – вздохнул ещё раз, обернулся, посмотрел опять на Григория. – Чай пейте, остынет…

– Спасибо, чай вкусный. Чинский? Ирбит? Говорят, в Кахетии ещё научились…

– Э-эх, молодой человек. В Кахетии – только вино, а вот чай их по традиции годится исключительно на веники. Жалко… – он наклонился над столом, посмотрел – по глазам его сверкнул багровым и рыжим свет лампы. – Что по вашем делу я могу так немного сказать. Разве что попросить держать так, сказать, в курсе. Ну, то есть рассказать, что нашли. Интересно… Но время позднее. Подайте, пожалуйста, трость. Я прикажу холопам приготовить вам спальню…

– Не нужно, наоборот. Пойду, как раз успею поговорить с целовальниками на рогатках, – проговорил Григорий.

И как бы между делом взял в руки прислонённую к стене трость. Повертел, пригляделся, прикинул – хорошая вещь. Тяжёлая, из гладкого, тёмного, хорошо отполированного дерева, все жилки так и горели на нём, узор их плыл в глазах завораживая. Золотое кольцо в рукояти, выше – яблоко. Григорий присмотрелся, думая обнаружить там герб. Нету. Там шёл скол, будто кто-то рубанул топором с маха…

– Хорошая вещь.

– Подарок. От друга, коллеги. Из соседнего университета, мы с ним в равных чинах. Жалко, что сейчас связь с ним прервалась. Там у себя – говорят, он добился великих успехов. – Впрочем, вы не письменный человек, это к вам не относится, – сказал Павел.

Потянулся, с мягкой улыбкой – забрал трость из рук. Григорий встал, кивнул. По обычаю поклонился и вышел. Обратно на галерею, ночной ветер хлестнул его по лицу. Шёл дождь. Капли звенели, разбиваясь о тёмные деревянные крыши, вода булькала, переливаясь в пазах. Темнота… Эхом звон меж ушей… точно плач, тонкий и жалобный:

«Вот так, жила не нужная никому, стоило помереть – так за шкирку берут, на листы, в роман тянут».

И что тут ответить, кроме грустного: «Эх, Кать»…

За спиной в кабинете зазвенел колокольчик, на лестнице – тяжёлые, с отдышкой, шаги.

– Барин велел проводить…

Ага, велел… Выпроводить. Как жаль, что вы наконец-то уходите.

Когда они спустились по лестнице во двор, Григорий аккуратно придержал холопа за локоть:

– А скажи-ка, мил человек, – сказал он, подмигнув и предъявив вместо царской пайцзы – улыбку широкую и самую доверительную из возможных: – Скажи-ка, а боярич твой – он с кафтаном какой кинжал носит? А то я как-то внезапно, без подарка зашёл. Исправиться надо…

Холоп было дёрнулся, потом улыбнулся – видно было, как понимание входит человеку в башку. Погрозил Григорию пальцем:

– Эй, не… Чудишь. Что попроще придумай. Лучше Нур-Магометовых ты всё одно не сделаешь, а он завсегда с их подарком ходит. Кавказская «Кама» чёрная, с серебром. Да чёрта с того серебра, вот лезвие – три пальца шириной, два дола, булатная сталь, блеск… Не, лучше Нур-Магометовых не сделаешь, не старайся.

Три пальца – это в пять раз шире раны у Катьки в спине. Не то. Да и «комаром» младший боярин никак не мог быть, с его ростом на полголовы выше Григория. Тогда… Пока сидели – как-то разом погода испортилась, мелкий, противный дождь хлестал крыши, дворы и улицу. Холопу не хотелось мокнуть. На крыльце он просто хлопнул Григория по плечу. Калитку, мол, гость незваный, толкни посильней: сама и откроется, и закроется.

Калитка действительно открылась и закрылась сама. А Григорий снял сапоги и тихо, без шума скользнул по двору. Ему надо было обратно. В терем.

Глава 4

На шарах освещения боярский конец не экономил, и холопам обычно наверняка было удобно посматривать наружу, сидя в удобной и тёплой каморке в доме. Ну разве что время от времени обходя подворье, чтобы уж точно быть спокойным. Сейчас всё заволокло промозглой сыростью от дождя, ночным холодом, и какою-то непобедимою осенней скукою. В саду, смоченные ночным дождём, потерявшие свой цвет и форму, качались наполовину облетевшие ветви деревьев, утром наверняка красивые от осевшего инея, а пока убогие, мокрые и жалкие. Холопы и в хорошую-то погоду, пока старшего боярина нет, выбираться станут во двор пореже, а уж сейчас, когда из господского окна их не проверить… На лень и разгильдяйство холопов без хозяйского пригляда Григорий и рассчитывал. Лишь бы не мешали Дворовый и Овинник по своей вечной привычке пакостить по мелочи людям. Григорию-то никакого беспокойства, он всегда скажет, что по «Слову и делу государевому» лез, а вот репутации Варвары Колычевой ущерб может случиться. И ещё оставалось надеяться, что намёк в словах девушки насчёт того, где её горница, Григорий уловил верно.

Дворовая нечисть мешать не стала, а может, и святой Трифон присмотрел сквозь облака за Гришкой. Он проскользнул неслышно по лестницам, снова, опять на третий этаж. Ветер кружился, уносил звук шагов. Галерея третьего этажа. Полоса жёлтого света из окон.