Александр Зарубин – Жена мертвеца (страница 10)

– На зов Единого мы устремимся, как искры на пламя свечи…

Припозднившийся возчик засуетился, убирая телегу с пути. Торговка с подносом на голове – обернулась, махнула вслед уходящей орте платочком.

Григорий улучил мгновение, утащил у той из-под тряпицы румяный, масляным боком сверкающий пирожок. Перепрыгнул через каменный парапет, приземлился, прошёл, жуя, дальше по низкому берегу. Вода плеснула ему в ладонь, смыла городскую пыль с лица, прогнала на миг с головы рассветную, сонную одурь.

По тропинке, обратно, на невысокий, заросший кустами скат. Немного удивился, увидев, что вышел опять к дому Катерины, пожал плечами, подумал кратко: «Судьба». Забил трубку, долго щёлкал огнивом по отсыревшему труту, высекая огонёк. Наконец, табак занялся, выдул струйку сизого и тёплого дыма. Ветер подхватил клочок серого, похожего на туман дыма и понёс… Призрачный голос молчал, тень Катерины не появлялась.

– Ну и ладно, – прошептал Григорий под нос.

Пошёл осторожно, оглядывая дом и сад свежим, утренним взглядом. Вдоль поленницы, вытащил пару брёвен на пробу, провёл рукой по сколу – гладкий – затянулся и усмехнулся в усы. Прошёлся по дому, залез в подклет – там было влажно и холодно, лёд таял, стекая по стенам, какие-то крынки стояли на полке в углу.

Григорий пялился на них минут пять, пытаясь понять – похоже ли тут что на колдовской круг или восьмилучевой знак проклятого куфра. Крынка с морёными огурцами признательные показания давать отказывалась. Григорий почесал в затылке, обозвал сам себя идиотом и полез обратно наверх.

Звенящий по малиновому колокольчиками голос призрака? Нет, послышалось. Жалко, уже вроде и соскучился по нему. Вышел в сени, обернулся, заметил подпёртую дверь в светлицу. Вспомнил, что вот туда он ещё нос не совал, вошёл, откинув ногой полено. Стукнулся головой об косяк, ругнулся, растворил ставни. По привычке перекрестился и обомлел. Сквозь широкие окна лился неяркий и мутный свет. Доска напротив, на козлах – на ней углем нарисован портрет. Штрих грубый, уголь отсыпался кое-где, но нарисовано ярко, с искусством – лицо на доске вышло чётким и вполне узнаваемым. Широкие скулы, узкие глаза, курчавые волосы шапкой – знакомые Тулугбековские черты. Андрей, Младший из братьев – Григорий узнал его. Разве что угол на картине странный, как будто художник смотрел снизу вверх под углом.

«А оно так и было тогда. Снизу вверх… И солнце светит сквозь волосы, – прозвенел в голове неслышный, призрачный голос. Вздохнул тяжко, зазвенел. Протяжно и тонко, таким заунывным, надтреснутым перебором на похоронах звонят. – Я когда от своих ушла… Еле ушла, зацепили почти на излёте. В подвал забилась, закрылась, лежу, слышу, как двери лоза оплетает. Думала – сдохну прямо там. Сознание потеряла, потом глаза открываю – вижу, несёт. На руках. И солнце светит сквозь волосы… И сам… Красивый…»

Прозвенело – уже не похоронный медленный перебор, а трезвон – малиновый, сладкий, мечтательный…

«Вот таким и нарисовала. Как он меня тогда нёс… Попыталась, вышло только криво, беда… Э-э-эх… Две всего ночи и было его рассмотреть. Короткие… А на третью он в дозор ушёл и на лозу напоролся».

– Э-эх, – также тихо вздохнул Григорий.

Поклонился рисунку, осторожно, спиной вышел из светлицы, аккуратно притворил дверь за собой. Присел на завалинку, выдул сноп искр из трубки – та задымилась, и сизый дым потёк в небо, клубясь, одевая призрак…

– Э-эх, – спросил Григорий, аккуратно подмигивая ему. – Морену ты призывала?

«Не скажу. Отступись, Гришенька, скажи, как по-вашему? „Слово и дело“. Ты с сильным не справишься, плетью обуха не перешибёшь. Зазря ведь, дурень, убьёшься. Зачем мне ещё и тебя за собой тащить?

Григорий дёрнул лицом. Медленно – выколотил о каблук, убрал в карман трубочку. Дунул под нос, разогнал едкий дым. Проговорил, глядя в сизое, прозрачное по-осеннему небо:

– Обидные слова говорите, Катерина, не знаю уж, как вас по батюшке величать. Только знала бы ты, Катенька, сколько раз я за свою жизнь слышал – ты не сможешь, да не получится, да плетью обуха не перешибёшь? И отец мой покойный слышал. Если за каждый раз двугривенный бы давали, мы бы давно в палатах боярских жили. А я как видишь, до сих пор по жилецкой слободе числюсь. Зато совесть перед Богом чиста, а дело сделано. Так и в этот раз будет.

Глава 5

Всё-таки насчёт «поспать» – мысль была дельной. Григорий ненадолго забежал в приказную избу, распорядиться, чтобы после отпевания гроб с телом не закапывали, а отнесли в холодный погреб под церковью. Там и летом, если поставить, молоко не кисло, а по осени даже днём пролитая вода замерзала. Тело спокойно дождётся, когда Варвара сможет его осмотреть. Сам же отправился домой. А там, стоило похлебать щей, которые мать собрала на стол вернувшемуся со службы сыну, как тело охватила тяжёлая сладкая истома. Так что Григорий сразу же завалился на лавку, укрылся овчиной. И проснулся, лишь когда малый повседневный колокол на церковной звоннице отыграл к вечерней службе. Дальше, раз из приказной избы посыльного не было и всё спокойно, да и от Варвары весточка не пришла – на воспоминании о ночной встрече Григорий с чего-то сам себе улыбнулся – занялся хозяйством. С беготнёй последних нескольких дней накопились дела по дому, требовавшие мужской руки.

Так что на следующий день Григорий проснулся в хорошем, светлом настроении. Купола церкви красиво рисуются на бледно-голубом небе, низкое, краснее крови осеннее солнце уже не греет, но блестит ярче летнего. Лёгкий утренний ветерок со своею свежестью и запахом павших листьев, прогоняет рассветные туманы, обдаёт тебя холодком – когда дует с севера, то словно одевает горностаевою шубой – если вдруг задует с юга. В такой день просто не может случиться ничего плохого. Кабацкие – и то постесняются недолить... Посыльный из приказной избы встретил Григория, когда тот не прошёл и трети пути до службы. И судя по красному, запыхавшемуся лицу, бежал парень всю дорогу:

– Беда у нас, господин пристав. Снова покойник.

– Где? – спросил Григорий.

Заранее холодея. Просто так, бегом звать его бы не стали. Только если...

– Речники. Та самая, которая рядом со стрелецкой слободой, напротив университета.

Снова, как и два дня назад, Григорий стоял в той же самой съезжей избе в слободе речников, мерил глазами слюдяные окна и корявые брёвна. И опять хотелось дать кому-то в морду, но не душу отвести, а отогнать дурной сон, в котором он оказался. Разве что не Катерина перед ним лежит в гробу. При жизни покойник был рослый, широкоплечий, но худой мужчина. Ещё не старый, но во вьющихся волосах и кудрявой бороде уже не оставалось ни одного тёмного волоса, они были совсем белы и казались даже серебристыми. Нависшая гущина бровей скрывала глаза, которые уже были закрыты, и две полушки кто-то положил по обычаю. А ещё на покойнике был красный стрелецкий кафтан, да гроб ему сразу нашли хороший.

Всё тот же писарь, в этот раз тянуть и молчать не стал, а сразу начал:

– Зовут... звали Трифиллий по кличу «Молчун», в разрядный список записан по стрелецкой слободе, – и неожиданно вздохнул. – Добрый мужик был, правильный, да судьба ему горестей отсыпала. И наших, первый раз женился на девке от соседей, из стрелецких – а жинка блудить пошла. Прямо на полюбовнике поймали. От неё тогда и родители отказались, и братья перед Трифилием за непутёвую сестру при всех прощения просили. Они хорошо ладили, от родства друг другу не отказали. Потому набор был, три года назад за одного из братьев Трифилий и пошёл. Мол, родители померли, сестра замужем и в Ильмень-город за мужем уехала, я одинокий. Пойду вместо семейного свояка. Потом весточку прислал – служба к Вольным городам занесла, там новую жинку нашёл, дитятко будет. А оттуда его товарищи привезли, сам не свой. Демоны пришли, какая-то химера с неба упала – пол слободы полегло. И жинку его с дитём, откопали потом уже неживыми. Думали – всё, запил, горькую начал. Да тут «Хай ираме Ай-Кайзерин» прокричали, он первый на еретиков пошёл – сразу десяцким взяли. За веру, да царицу бился явственно, до полусотенного дослужился, по ранению лечиться приехал.

Григорий кивнул. Ну да, не просто так в этот раз писарь крохоборить не стал. И свой, знакомый. Уважаемый, раз из простых стрельцов до полусотенного дослужился. Родня есть. И царёв человек, а потому казна скупиться не станет, на похороны-то. Писец продолжал:

– Я же говорил, он с братьями-то первой своей, непутёвой-то, хорошо в ладах. Вот раз один как перст, к ним и приехал погостить, подарки привёз. А утром лицом в реке и нашли... утоп. Из переписной книги вычёркивать, писать в сказку, мол «Божьея волея помер»? – писарь помолчал и внезапно закончил: – Да не может того быть. Чтобы Трифиллий, да вот так? Он там, говорят, в огонь шёл, собой закрывал, еретиков бил. Чтобы так вот, тут Божьея волея?

Григорий не ответил, потому что в кои-то веки был согласен с чернильной крысой. Странное дело. Два дня всего, как убили Катю – и снова покойник, и тоже с ленты вернулся. Не может это быть совпадением. Жаль, призрак Трифиллия и после смерти оказался «Молчуном». Задерживаться не стал, ушёл сразу. Легко и даже радостно – похоже, торопился на встречу к погибшей жене. «Жаль, расспросить бы, что и как... – думал Григорий, провожая взглядом серебристую, уходящую в небо искру. Тёмные облака раздвинулись, пропуская её. – Ладно, значит, придётся как все. Поголовный обыск, разбираться ногами, кулаком, а когда надо – и дыбой. Пока же...»