Александр Захаров – Весь мир в огне (страница 4)
Она работала. Аккуратно, методично, без лишних движений. Но за этой внешней осторожностью шла другая работа — тихая, почти нелегальная. Каждую свободную минуту, когда Финч уходил в курительную, а мисс Смит принималась разбирать почту, Лизи ныряла в архивные папки. Не в те, что лежали на её столе по службе, а в другие — полугодовые сводки по Галиции, транспортные отчёты с австрийских железных дорог, донесения об активности в Перемышле.
Никто не обращал на это особого внимания. Аналитики и должны быть в бумагах.
Картина складывалась медленно — как пазл, из которого убрали несколько деталей в самом центре. Необычные объёмы закупок консервированного мяса и сухарей в приграничных районах. Маршруты, которые в мирное время вели к учебным лагерям, теперь уходили дальше, в глухие районы с плохими дорогами. И молчание отца, которое давно перестало казаться ей просто оперативной заминкой.
Пришёл отчёт с пометкой «Ласточка» — короткий сигнал, что отец добрался до назначенного места. Лизи прочитала его трижды. Но больше ничего не было. Ни маршрута, ни цели. Просто — жив.
Она убрала отчёт в шкаф и взяла очередную таблицу румынских поставок зерна.
Вечером мисс Смит отложила перо и посмотрела на Лизи поверх пенсне.
— Вы сегодня обедали?
— Да, — солгала Лизи.
Мисс Смит хмыкнула. Через несколько минут молчания поставила перед ней блюдце с двумя имбирными печеньями — теми, что держала в ящике стола на случай затяжных рабочих вечеров.
Лизи посмотрела на печенье. Потом — на мисс Смит: узкую, суховатую, с вечно прямой спиной и взглядом человека, который замечает именно то, что нужно, и никогда не говорит об этом вслух.
— Спасибо, — тихо сказала Лизи.
— Ешьте, — ответила мисс Смит, уже снова читая газету. — И ложитесь пораньше. От недосыпа цифры начинают прыгать.
Больше она ничего не сказала. Но Лизи почувствовала от этих слов больше тепла, чем от иных пространных разговоров.
Генри ждал её у чугунной ограды — как всегда, чуть раньше условленного времени. В одной руке — сложенная газета, в другой — зонт, хотя небо ещё светилось. Он улыбнулся, увидев её, — той привычной улыбкой, немного осторожной, которая говорила:
— Опять задержалась, — мягко сказал он.
— Бумаги.
Он кивнул. Давно уже перестал уточнять, какие именно.
Они пошли в сторону Клеркенвелл. Вечерний Лондон жил своей неторопливой жизнью: фонарщики брались за шесты, из открытых дверей пивных тянуло табаком и смехом. На углу Хай-Холборна мальчишка-газетчик выкрикивал что-то про австрийский ультиматум, но никто вокруг особо не реагировал. Балканы были далеко.
— Мама сегодня пекла яблочный пирог, — сказал Генри. — Специально для тебя.
— Она меня балует.
— Она тебя любит. Это разные вещи, хотя иногда похожи.
Лизи посмотрела на него сбоку. Такие фразы Генри говорил не задумываясь — просто потому, что так было. Без скрытого смысла, без желания произвести впечатление. Именно это в нём было самым ценным.
Булочная «Золотой хлеб» на Клеркенвелл-роуд была одним из тех мест, которые кажутся вне времени. Тёмно-красный кирпич, широкая витрина с буханками на деревянных подставках, жестяной знак в форме пшеничного снопа над дверью. Запах внутри — тёплый, дрожжевой, с нотками корицы и поджаристой корочки — был из тех, что невозможно придумать и невозможно забыть.
Мистер Арчибальд Бэнкс стоял за прилавком — невысокий, широкоплечий, с натруженными руками, посыпанными мукой. Он с серьёзным видом объяснял пожилому покупателю разницу между ржаным хлебом на закваске и пшеничным на дрожжах. Приветствовал Лизи коротким кивком — уважительным, без лишних слов.
— Лизи! — миссис Эвелин Бэнкс вынырнула из-за занавески, вытирая руки о льняной передник. Живая, разговорчивая, с тёплыми карими глазами и привычкой обнимать людей, не спрашивая разрешения. — Наконец-то! Я уже думала, твоё Министерство совсем тебя не выпустит. Генри, что ты позволяешь ей так задерживаться?
— Я не позволяю, мама, — серьёзно ответил Генри. — Она сама решает.
— Вот именно, что сама. — Миссис Бэнкс взяла Лизи за локоть и повела наверх. — Пирог ещё тёплый. И чай свежий. С молоком?
— Пожалуйста.
Небольшая гостиная на втором этаже была именно такой, какими бывают комнаты в домах, где живут дружные семьи: немного тесной, немного разнородной. Стол из тёмного дуба, кресла с вытертыми подлокотниками, комод с фарфоровыми статуэтками — их никто уже не замечал, но никто и не убирал. На подоконнике цвела герань. Пахло пирогом и полиролью для дерева.
Лизи опустилась в кресло у окна. Генри устроился напротив с газетой. Миссис Бэнкс поставила перед Лизи большую кружку чаю и кусок яблочного пирога.
— Совсем не ешь, наверное. Ешь.
Пирог был хороший — яблоки оставались собой: чуть кисловатые, с корицей, под тонкой хрустящей корочкой. Лизи съела кусок, не заметив этого.
Мистер Бэнкс поднялся из лавки и занял место во главе стола.
— Нам тут поставщик из Эссекса предложил новую пшеницу. Говорит — урожай в этом году отменный. Но цену задрал.
— И что? — спросил Генри, не отрываясь от газеты.
— Дал образец. Испёк. Хлеб хороший, но не лучше нашего обычного. Незачем переплачивать.
Миссис Бэнкс молча подвинула Лизи второй кусок пирога. Лизи хотела отказаться — и не стала.
Разговор тёк своим чередом: новый поставщик, соседка с третьего этажа, у которой заболел кот. Всё это было так далеко от Галиции и маршрутов воинских эшелонов, что Лизи почувствовала странное головокружение — как будто она одновременно находилась в двух мирах, которые никак не пересекались.
Мальчишку-газетчика услышал первым мистер Бэнкс.
Тот кричал где-то внизу — высоким, надрывным голосом, каким кричат, когда новость слишком горячая, чтобы ждать. Слов ещё не было слышно, только ритм: «Экстра, экстра!»
— Что там? — мистер Бэнкс отложил вилку.
— Может, суфражистки опять что-то устроили, — предположила миссис Бэнкс, не поднимая взгляда от вязания. — На прошлой неделе в Гайд-парке такой шум подняли — наш кот два дня из-под дивана не выходил.
— Иду посмотрю, — сказал Генри, поднимаясь.
Он вернулся через несколько минут. В руках — вечерняя газета. Лицо обычное, нейтральное, чуть задумчивое. Сел. Развернул газету.
— «В Сараево убит эрцгерцог Франц Фердинанд. Наследник австро-венгерского престола застрелен вместе с супругой. Убийца — сербский националист, девятнадцать лет».
В комнате стало тихо.
— Вот те на, — произнёс наконец мистер Бэнкс. Взял вилку, но есть не стал. — Опять балканские дела.
— Господи, — миссис Бэнкс отложила вязание. — Бедная женщина. Я видела её фотографию в журнале. Говорят, он женился на ней вопреки воле двора.
— Это политика, Эвелин, — поморщился мистер Бэнкс. — Не роман. Националисты, анархисты — там этого добра всегда хватало. Пошумят, сербы извинятся, и всё успокоится. Нам, слава богу, до этого нет дела.
Он снова взял вилку.
Лизи не пошевелилась.
Только пальцы, которые держали край скатерти, побелели — незаметно, под столом.
Снаружи доносилось: «Убийство в Сараево, убийство в Сараево!» — и прохожие останавливались, брали газеты, пожимали плечами и шли дальше.
В её голове одна за другой вставали на места детали. Маршруты, которые не сходились. Закупки пайков. Перемещения гарнизонов. Молчание отца. И — совсем маленькая строчка из одного донесения, которую она тогда пропустила:
Она пропустила её.
— Лизи, ты побледнела, — голос Генри был тихим. — Тебе нехорошо?
Она подняла взгляд. Он смотрел на неё с той особенной мягкостью, которая бывает у людей, когда они чувствуют — что-то не так, но не знают, как спросить.
— Всё хорошо. Просто задумалась.
— Из-за этих новостей? — удивилась миссис Бэнкс. — Ну, конечно, погиб человек — это ужасно. Но ты-то тут при чём, дорогая?
— Да, — согласилась Лизи. — Далеко.
Она тихо положила вилку.
— Простите. Мне нужно идти.
Миссис Бэнкс всплеснула руками:
— Как это? Ты почти не ела!
— Я правда должна. Простите.