Александр Захаров – 2032. Ничья страна (страница 4)

Все что‑то хотели. Никто не хотел платить.

В офисе было глухо. Кондиционер уже который день молчал — фреон нигде не достанешь, да и электричество резали по графику. Окна были заклеены скотчем крест‑накрест: старый рефлекс после прошлогодних прилётов по ТЭЦ.

Олег сидел у окна, курил в щель. Дым уходил наружу и сразу растворялся в общем сером фоне.

— Видел? — спросил он, не оборачиваясь.

— Про заморозку?

— Ага. Киев говорит — “тактическая пауза”. Москва говорит — “задачи выполнены”.

— А по факту? — Алексей поставил сумку, сел.

Олег усмехнулся, стряхнул пепел в банку из-под растворимого кофе.

— По факту победили те, у кого заводы не встали. У нас “АвтоВАЗ” стоит, трубу в Челябинске прикрыли, половина оборонки из последних сил дышит. У них Донбасс наполовину в щебень, “Азовсталь” и прочее. Так что… ничья в пользу третьих стран.

Алексей включил комп. Система грузилась, как старый троллейбус на подъёме.

— Серёга жив, — сказал он.

— Ну и слава богу, — кивнул Олег. — А Вовку из логистики — всё. Вчера письмо пришло. Гроб везут. Цинковый.

— За что?

— За всё хорошее. За контракт. За двести тысяч семье и медаль, — Олег сказал без эмоций.

Алексей открыл почту. Письмо от турецкого партнёра:

«Банк боится вторичных санкций. Курс скачет. Используйте другие каналы». Какие ещё “другие каналы”, он не уточнял.

— Мир веселится, — сказал Олег. — Европа газ не даёт, Китай даёт, но как помойка. Амеры смотрят, кто первый хлопнется. Мы изображаем импортозамещение, но всё равно ждём посылки из Поднебесной.

— А мы что? — спросил Алексей.

— А мы делаем вид, что работаем, — вздохнул Олег. — Пока зарплата капает — работаем. Перестанет — пойдём кто куда. Кто на рынок, кто — в окоп.

Он замолчал, потом добавил:

— Знаешь, что меня больше всего бесит? Не сама война. А то, что она может вообще не закончиться. Вообще. Так и будем жить на паузе. То “стреляем”, то “режим тишины”. То “санкции”, то “окно возможностей”. Люди на пособиях, заводы на консервации, военные — в вечном ожидании приказа.

— Кто‑то должен это всё обрубить, — тихо сказал Алексей.

— Кто? — Олег хохотнул сухо. — “Народ”? Народ хочет только, чтобы не стреляли по его району. “Элиты”? Они уже наварились и на войне, и на подряде на восстановление. “Военные”? Они теперь ничего другого не умеют. Вот и получается: все устали, а остановить некому.

Алексей посмотрел в окно. Над городом висела серая муть. Низко прошёл вертолёт — большой, пузатый, транспортный. Везёт то ли людей, то ли железо, то ли просто показывает, что “мы контролируем”.

— Никто уже не верит в победу, — сказал он. — Но и “проиграли” вслух сказать нельзя.

— Именно, — кивнул Олег. — Поэтому слово “заморозка” всем сейчас как мёд. Лицо как будто спасает.

На мониторе у Алексея графики шли вниз. Продажи, производство, экспорт. Всё, что раньше рисовали зелёным, теперь было красным.

— Что будем делать? — спросил он.

— То же, что и всегда, — Олег затянулся. — Сидеть и ждать. А там посмотрим, на чём раньше поедет крыша — у системы или у нас.

Вечером в квартире было неожиданно светло. Электричество сегодня не отключали, и лампа под потолком горела ровным, почти забытым жёлтым светом, в котором не мерцало ни экономии, ни аварийного режима.

Аня сидела на полу в комнате и раскладывала по ковру цветные карандаши. Перед ней лежал лист, весь исполосованный линиями и пятнами — дом, дерево, какие‑то человечки, жёлтое солнце в углу и толстая чёрная полоска через середину.

— Что это? — спросил Алексей, прислоняясь к косяку.

— Граница, — серьёзно сказала она. — Нам в школе показывали.

Он почувствовал, как внутри что‑то неприятно дёрнулось.

— А зачем она здесь? — он сел рядом, на край ковра.

Аня пожала плечами.

— Чтобы наши с теми не путались. Учитель сказал, что пока так надо. Потом, может быть, уберут.

Она аккуратно обвела чёрную линию ещё раз, чтобы была «ровнее». Потом взяла красный карандаш и дорисовала к ней маленькие треугольники.

— Это что? — спросил он.

— Зубчики. Чтобы точно никто не перепрыгнул, — объяснила она, как очевидное. — А то будет опять война.

Алексей посмотрел на картинку. На детском рисунке мир делился на «наших» и «тех» так же легко, как в сводках. Только здесь между ними ещё оставалось место для дерева и солнца.

— А ты где? — тихо спросил он. — На какой стороне?

Аня немного подумала, потом нарисовала маленький кружок прямо на чёрной полосе.

— Здесь, — сказала она. — Между.

Марина позвала из кухни:

— Ань, иди руки мыть. Ужинать будем.

Девочка вскочила, карандаши разлетелись в стороны. Лист с картинкой остался на полу.

Алексей провёл пальцем по толстой чёрной линии. Бумага под ней была чуть мягче — карандаш продавил её сильнее, чем остальные цвета.

Алексей шёл домой через парк. Скамейки пустые, детская площадка тоже. Темнело рано, фонари горели через один. Какие‑то разбиты, какие‑то просто отключили “в целях экономии”.

Навстречу шел патруль. Росгвардия. Двое, каски, бронежилеты, автоматы на ремнях. Они остановили какого‑то мужика в пуховике.

— Документы.

— Я домой иду, — мужчина поднял пакет с продуктами.

— Документы, я сказал.

Тот вытащил паспорт, пальцы тряслись. Полицейский посветил фонариком, зачем‑то долго ковырялся в планшете. Минуту. Две.

— Прописан в другом районе. Чего здесь делаешь?

— Жена здесь живёт.

— Приглашение есть?

— Какое ещё приглашение? Я к жене иду.

Полицейский ухмыльнулся, вернул паспорт.

— Ладно. Иди. Но через час чтобы был дома. После десяти — только по пропускам. Режим никто не отменял.

Комендантский час вели ещё весной, когда прилёты по Подмосковью участились, да ещё один вокзал шарахнули. Сначала говорили “на недельку”, потом на месяц, потом просто перестали озвучивать сроки. Так и осталось.

Алексей свернул в сторону, по тёмной тропинке. Не хотел смотреть, чем всё закончится.

Телефон в кармане дрогнул. Сообщение от неизвестного номера: