Александр Захаров – 2032. Ничья страна (страница 3)

— Останемся, — сказал Алексей.

— Останемся, — согласился Олег. — Только это уже не работа. Это имитация работы.

Алексей открыл первое письмо. Клиент писал: «Проект заморожен. Ждём решения правительства».

Он закрыл почту. Посмотрел в окно. Город раскинулся под ним — огромный, серый, тяжёлый. Где‑то там Марина, ребёнок, Саша — уже не “где‑то”, а в конкретном подвале с бетонными стенами. Где‑то там фронт, очереди, список сокращённых.

Бежать было некуда. Границы закрыли, визы не выдавали, деньги бегали быстрее, чем их можно было удержать. Он был здесь.

И надо было учиться жить внутри этого, как живут внутри старой, но ещё не развалившейся девятиэтажки.

Телефон в шкафчике внизу завибрировал. Алексей этого не услышал. Но почувствовал, как будто где‑то невидимая нитка дёрнулась и провисла.

Он взял мышку. Открыл таблицу. Пальцы забили по клавиатуре. Цифры, формулы, строки.

За окном медленно темнело. В офисе автоматически включился холодный свет.

Он работал. Просто потому, что это было единственное, на что у него ещё оставалась хоть какая‑то власть: свой стол, свой экран, свои цифры.

Всё остальное давно принадлежало не ему.

Глава 2. ВОЙНА, КОТОРУЮ ПЕРЕСТАЛИ ВИДЕТЬ

Ноябрь 2026 года. Москва.

Телевизор орал с самого утра, хотя Марина его не трогала. Он теперь сам просыпался по расписанию — его так прошили ещё в прошлом году, когда каналы привязали к госсервакам: в семь ноль-ноль у тебя в квартире автоматически начинается “правильный” день.

Голос диктора был как всегда ровный, без единой лишней интонации — таким тоном обычно объявляют время смерти в морге.

«…Министерство обороны Российской Федерации и Генеральный штаб вооружённых сил Украины подтвердили достижение договорённостей о временном прекращении боевых действий вдоль всей линии соприкосновения… Вводится режим тишины… Создаётся демилитаризованная зона шириной до пяти километров…»

Алексей стоял в ванной, брился тупым станком. Пена стекала по подбородку, щетина кололась, как наждак. Он краем глаза видел телевизор через приоткрытую дверь.

На экране — карта. Красное пятно, синее пятно и жирная чёрная царапина между ними. Эта линия уже четыре месяца никуда не двигалась. От Белгорода до Крыма, от Донецка до Запорожья. То, за что легли сотни тысяч, теперь выглядело просто кривой на картинке.

Не мир и не война. Что‑то среднее, от чего внутри холодит сильнее, чем от честного “стреляют каждый день”.

Марина на кухне резала хлеб. Нож скрипел по сухой корке, крошки летели в сторону.

— Слышал? — спросила она, не оборачиваясь. Говорила тихо, будто боялась спугнуть новость. — Говорят, обмен будет. Всех на всех.

— Кто говорит? — Алексей сполоснул лицо ледяной водой. Бойлер неделю как был выключен — “экономия”, мать её.

— В новостях. И в каналах пишут. Наши, военкоры.

Алексей вытер лицо жёстким полотенцем, которое так и не успели нормально высушить.

— В новостях говорят то, что надо для картинки. В каналах — то, что надо для надежды.

— А правда? — не отставала Марина.

— Правда в земле, — он кивнул на экран, где уже крутили хронику. Картинка с беспилотника: камера плавно летит над разодранным Донецком. Улицы заросли бурьяном, дома без крыш, скелеты машин на перекрёстках. Ни одного человека. Только это плавное, чужое движение сверху.

Нож у Марины ткнулся в доску. Звук вышел злым, как щелчок затвора.

— Серёга вчера звонил. С передка, — сказала она.

Алексей замер с полотенцем в руках. Серёга. Её брат. Подписался на контракт в двадцать пятом, когда его завод в Нижнем перевели “на неполную неделю” и намекнули, что дальше будет только веселее. Год обещал отслужить. Сидит уже полтора.

— Ну? — спросил Алексей.

— Говорит, стоят. В окопах. Стреляют редко. Больше эти… жужжалки летают. По расписанию. Как на учениях. Скука смертельная, говорит. Домой не отпускают. Ждут. Если подпишут — выведут. Если нет — снова попрут.

— Куда “дальше”? — скривился Алексей.

— Не сказал. Связь глючила. Глушилки.

Алексей вышел на кухню, отломил себе кусок хлеба. Хлеб был вчерашним, кислым, с подозрительным запахом.

— Он верит, что “победим”? — спросил он.

Марина пожала плечами.

— Он верит, что вернётся. Сейчас это одно и то же. Победа — это когда ты жив. Всё остальное — текст для дикторов.

Алексей жевал. Хлеб был такой, что им можно было гвозди забивать.

— Что там с беспилотниками? — спросил он. — Серёга что говорил?

— Говорит, ад. Днём лучше не высовываться. Сразу прилетает. Маленькие, гадкие, жужжат над головой. Наши тоже запускают. Кто кого первый увидит — тот жив. Пушки почти не используют. Снарядов мало, да и зачем, если один придурок с пультом может положить полроты.

Алексей кивнул. Он это уже видел в сводках. Война перестала измеряться километрами и железом. Теперь — сигналами, аккумуляторами и каналами связи. Кто заглушил — тот и царь.

— И долго так? — спросил он.

— Пока им не надоест, — Марина пододвинула к нему тарелку. — Или пока деньги совсем не кончатся.

Автобус 156 полз по Ленинградскому проспекту, как старый, больной зверь. В салоне стоял запах мокрой одежды, железа и дешёвого табака. Сверху этим всем накрывал какой‑то сладковатый, больничный дух — как в коридоре реанимации.

Алексей держался за поручень. Металл был холодный, в трёх местах обмотан облезлой изолентой.

Напротив сидел парень лет двадцати пяти. Камуфляжные штаны, берцы, куртка без шевронов. Правый рукав пустой, аккуратно заколот булавкой у плеча. На коленях планшет. Игры не было. На экране — карта, очень похожая на телевизионную. Только с точками, стрелками, какими‑то своими пометками.

Жалости он не вызывал. Москва уже привыкла. Люди без руки, без ноги, с ожогами, с протезами, с тёмными очками, за которыми — пустота или стекло, — стали частью интерьера. Как ларьки или серые панельки. В роликах их называли “героями”, но в жизни на них старались не пялиться. Смотришь — чувствуешь себя виноватым, а никто виноватым быть не хочет.

Рядом с ним сидела девчонка в наушниках. Даже головы не повернула. Листала ленту: танцы, котики, прилёты, мемчики. В одном свайпе — склад под Харьковом горит, в другом — обзор туши для ресниц. Мир вполне помещался в экран.

Автобус резко дёрнуло. Парень с пустым рукавом попытался встать, его качнуло. Девчонка автоматически подхватила его за оставшуюся руку.

— Спасибо, — хрипло сказал он. Голос, как будто по горлу наждаком прошлись.

— Да не за что, — она тут же отвела глаза. Смутилась. Не им — тем, что за ним стоит.

Никто не хлопал, никто не вставал. Героизм давно превратился в бытовую неудобную реальность, как коляска в узком проходе.

Алексей вышел на следующей. До офиса было минут десять пешком.

У метро стояли три женщины с плакатами: «Верните сыновей», «Где 300-я бригада?», «Хватит кормить генералов».

Рядом курил полицейский. Формально — патруль, по факту — сторож. Чтобы не перекрывали вход. Перекроют — скрутят, пока стоят с краю — пусть орут, система такое переваривает.

Одна из женщин, в старом пальто, с лицом, словно смятым руками, увидела Алексея.

— Мужчина, — крикнула она. — Ты не слышал? Из Курска кто‑нибудь возвращался? Из Белгорода?

Алексей ускорился.

— Не знаю.

— Врут они! — заорала она ему в спину. — “Заморозили”! Они там гниют в этих окопах! Эти ваши беспилотники их режут, как свиней! Ни пушек, ни прикрытия!

Он не обернулся. Её голос потонул в шуме машин.

Над площадью висел большой экран. На нём мололи воздух министр иностранных дел России и какой‑то улыбающийся человек из Госдепа. Звука не было, только бегущая строка: «США готовы рассмотреть поэтапное снятие санкций…», «Китай выступает гарантом…», «ЕС обсуждает план восстановления…».

Никто не прыгал от радости. Все торговались. Европа выбивала гарантиями, чтобы ракеты не летели дальше. Китай — скидки и доступ к месторождениям. США — отчётность. Украина — гарантий и железа. Россия — признания.