Александр Захаревич – Белый Лог (страница 3)

— Километра четыре. Может, пять. По лесу на машине после дождя не проехать.

— Значит, лагерь будем ставить рядом с раскопом, — кивнул Сергей Николаевич.

— Я так и думал, — согласился Андрей Павлович. — Часть группы останется в деревне, часть уйдёт с палатками и оборудованием. Сегодня осмотримся, завтра начнём разметку.

— Палатки в лесу? — Плюхин неожиданно перестал улыбаться.

— Разумеется.

— Ну да… ну да… — Председатель снова промокнул лоб. — Только вы с Савелием посоветуйтесь, где лучше ставить. Там есть места… неудобные.

— Болото? — прищурился Сергей Николаевич.

— И болото тоже, — ответил Плюхин так, будто болото было далеко не самой большой проблемой.

Женя хотел спросить, что ещё там может быть «неудобного», но взрослые уже двинулись к грузовику. Вскоре вся улица перед почтой была завалена ящиками, мешками, свёрнутыми палатками, инструментом и припасами.

Избы, выделенные экспедиции, стояли недалеко от клуба. Одна маленькая, с низкими окнами и покосившимся крыльцом. Вторая побольше, с просторными сенями и печью, выбеленной известью. Половицы в ней скрипели так жалобно, будто каждый шаг был для них личным оскорблением.

Женя таскал то, что полегче: одеяла, верёвки, сумки. Один раз попытался поднять ящик с инструментами, но Мишка тут же отобрал его:

— Надорвёшься, герой.

— Сам ты герой.

— Я-то точно, — подмигнул студент.

Женя уже собирался ответить что-нибудь едкое, когда заметил у забора двух местных мальчишек. Они смотрели на него. Один — маленький и курносый, второй — постарше, босой, с тёмными волосами и прищуренным взглядом. Стоило Жене посмотреть в ответ, как оба сразу сделали вид, что их очень заинтересовала канава.

Он снова почувствовал себя чужаком.

Через час он окончательно устал, взмок и возненавидел археологию ещё сильнее, чем утром.

Когда взрослые собрались у крыльца второй избы, чтобы обсудить дальнейшие планы, Женя подошёл ближе.

— А я? — спросил он, хотя на самом деле идти в лес совсем не хотел.

— Ты пока останешься в деревне, — ответил отец.

Женя постарался не показать облегчения.

— Можно тогда… — он замялся, — мам, можно денег?

— Зачем?

— На мороженое.

— Неизвестно, есть ли оно здесь, — улыбнулась Елена Сергеевна, но всё-таки достала несколько монет. — Только недалеко. Купил — и сразу обратно.

— Я не маленький.

— Именно поэтому я говорю это один раз.

Женя взял деньги и направился к магазину, радуясь возможности ненадолго исчезнуть от всех этих взрослых разговоров.

Сельпо стояло у самой дороги — приземистая деревянная изба с крыльцом в три ступени. Внутри пахло пылью, керосином и сушёной рыбой. На полках теснились банки с консервами, пачки соли, хозяйственное мыло и жестяные коробки из-под чая. На самом верху, покрытые слоем серой пыли, сиротливо устроились резиновые сапоги, мотки ниток, керосиновая лампа без стекла и несколько тетрадок в блёклую клетку.

Женя тоскливо огляделся. В Ленинграде даже самый невзрачный магазинчик казался дворцом. Там были сверкающие витрины, чинные очереди, упоительный запах свежего хлеба, мороженое в хрустящих вафельных стаканчиках и шипящая газировка с сиропом. Здесь же всё выглядело так, словно товары добирались до деревни на перекладных, смертельно устали в пути и теперь тихо умирали на полках.

За прилавком, мерно постукивая спицами, сидела дородная женщина в синем халате. На вошедшего она даже не взглянула.

— Чего тебе? — глухо спросила она.

— Мороженое есть?

Продавщица подняла голову и посмотрела на Женю так, словно он потребовал достать из-под прилавка живого крокодила.

— Есть. Пока не растаяло.

— А какое?

— Холодное.

Женя вздохнул, поняв, что развивать эту тему бесполезно. Он уже потянулся за деньгами, когда за спиной раздался чистый, насмешливый девичий голос:

— Брать-то будешь, гость? Или ты сюда просто так, поглазеть пришёл?

Женя обернулся и замер.

У двери стояла девчонка. Русые волосы были заплетены в две небрежные косы, из которых упрямо выбивались пушистые прядки. А глаза у неё были зелёные — не серые и не болотные, а именно зелёные, яркие и дерзкие, как молодая трава после грозы. На ней было простое белое платье в красный горошек, чуть помятое, и сандалии на босу ногу. На загорелой коленке темнела свежая царапина. Смотрела она на Женю так открыто и весело, будто они были знакомы сто лет и он только что страшно рассмешил её какой-то нелепостью.

Женя попытался собраться с мыслями, но слова застревали в горле:

— Я… да бери, если хочешь. То есть… проходи вперёд. Я не тороплюсь…

Он осёкся, чувствуя себя круглым дураком. Девчонка улыбнулась ещё шире, обнажив ровные зубы:

— Щедрый какой.

Она подошла к прилавку лёгким, почти подпрыгивающим шагом и со звоном высыпала монеты:

— Тётя Нюра, два дай. Только те, что потвёрже, не мягкие.

— Уж тебе-то самые царские, — проворчала продавщица, но послушно полезла в деревянный ларь-холодильник.

Девчонка снова повернулась к Жене, с любопытством оглядывая его городскую одежду:

— Ты из приезжих? Которые раскопками заправляют?

— Да.

— Учёный, значит?

— Нет.

— А кто тогда?

— Ну… с родителями я, — пожал плечами Женя.

— Значит, почти учёный, — подмигнула она.

— Вовсе не почти.

— А с виду — вылитый.

Женя не нашёлся, что ответить — комплимент это был или насмешка, а потому предпочёл промолчать. Продавщица выложила на прилавок два бруска в помятой бумажной обёртке. Девчонка ловко подхватила их, на ходу надорвала обёртку одного и направилась к выходу.

— Ну, бывай, гость. Изучай ассортимент.

Она выскочила на крыльцо. Женя постоял ещё немного, чувствуя, как щёки заливает глупая горячая краска.

— Ну? — поторопила тётя Нюра. — Тебе-то давать?

— Да. Одно.

— Тоже «царское»?

— Нормальное.