Александр Захаревич – Белый Лог (страница 4)

— У нас тут всё нормальное, — обиженно фыркнула женщина, протягивая ему мороженое.

Женя расплатился и вышел под яркое солнце. Девчонка, как выяснилось, никуда не ушла. Она стояла у бревенчатой стены магазина, с удовольствием слизывая белую пену. Рядом с ней переминался с ноги на ногу рослый, плечистый парень — на целую голову выше Жени. Лицо у него было тёмным от загара, взгляд — хмурым и оценивающим, а крупные ладони покрывали жёсткие рабочие мозоли, какие не наживёшь на турниках или велосипедных прогулках.

Парень бесцеремонно смерил Женю взглядом с головы до ног:

— Ну что, москвич, приехали в наши леса хозяйничать?

В животе у Жени неприятно ёкнуло. Во-первых, никакой он не москвич — в Москве он отродясь не бывал, видел только на открытках. Во-вторых, парень произнёс это слово так, будто оно было ругательством. А в-третьих, девчонка с интересом наблюдала за ними, и её улыбка делала ситуацию совсем невыносимой.

Женя неторопливо снял бумажку с мороженого.

— Да, приехали, — ответил он, стараясь говорить ровно. — А что, нельзя?

Парень удивлённо приподнял брови:

— Это как посмотреть.

Он произнёс это без злобы, почти лениво, но вдруг сделал шаг вперёд, нарушая личную дистанцию:

— Драться-то умеешь?

Женя растерялся:

— Чего?

— На кулаках, говорю, биться умеешь? Пришлых у нас, сам понимаешь, не жалуют. Выстоишь против меня — может, и подружимся.

Девчонка тихонько прыснула в кулак, но вмешиваться не стала.

Парень стоял напротив — широкий, уверенный в своей силе, со сбитыми костяшками пальцев. Женю обдало волной липкого страха. Хотелось соврать, сослаться на дела, сказать, что его ждут родители. Но зелёные глаза девчонки смотрели прямо на него.

И Женя решился:

— А давай.

Парень ухмыльнулся:

— Смелый, значит?

— Я хоть и дохлый с виду, — Женя заставил свой голос звучать твёрдо, — но боксом уже пару лет занимаюсь.

Конечно, он приврал. Боксом он занимался чуть больше года, да и то с грехом пополам. Тренер в Доме пионеров частенько говаривал, что реакция у Лазарева неплохая, но стойка никуда не годится, и предрекал, что на улице Женя получит по голове не за слабый удар, а за свой длинный язык. Сейчас оставалось лишь уповать, что старик-тренер ошибался хотя бы наполовину.

— Боксёр, выходит. Ну, пошли за магазин, проверим твою стойку.

— Вань, — ласково окликнула девчонка, — ты только не убей городского с одного маха. А то гости обидятся, уедут.

— Я лёгонько, — пообещал Ванька.

Женя уже проклял тот миг, когда согласился на эту авантюру.

За углом сельпо царило запустение: сиротливо громоздились трухлявые деревянные ящики, валялась бочка без дна, темнела куча мокрых горбылей, а у самого забора буйно разрослась крапива. Девчонка по-хозяйски устроилась на перевёрнутом ящике, словно зритель в партере, и принялась уплетать тающее лакомство. Ребята вручили ей свои порции, чтобы не мешали, и сошлись посреди поляны.

— Правила есть какие? — поинтересовался Женя, принимая стойку.

Ванька пожал широкими плечами:

— Одно правило — не реветь.

Женя поднял согнутые в локтях руки. Ноги по привычке встали неловко, но он быстро переступил, выравнивая баланс. Парень взглянул на него уже без прежнего пренебрежения — боксёрскую стойку он признал сразу.

Первый удар был пробным. Ванька коротко ткнул левой, скорее прощупывая дистанцию. Женя легко уклонился. Вторая подача тоже ушла в пустоту. Третий удар лишь вскользь задел плечо.

— Ого! — подбодрила Настя. — А городской-то шустрый!

В груди у Жени разлилось сладкое, пьянящее чувство победы. Пусть он не нанёс ни одного удара, но он уже не выглядел беспомощным мешком. Ванька хмыкнул, посерьёзнел и пошёл в атаку плотнее. Женя пятился, едва не зацепив пяткой валявшуюся доску, но вовремя скорректировал шаг. Он попробовал сделать быстрый выпад навстречу — кулак скользнул по крепкому плечу соперника.

— Ай, — шутливо поморщился Ванька. — Слабовато бьёшь, городской.

— Москвич же, — вставила Настя.

— А, точно, москвич!

— Да из Ленинграда я! — в сердцах выкрикнул Женя, уворачиваясь от очередного замаха.

Ванька на секунду опустил руки:

— Да какая разница?

— Огромная!

— Это для кого же?

— Для ленинградцев!

Настя звонко расхохоталась. Ванька тоже не удержался от улыбки, и напряжение между ними окончательно растаяло. Драка незаметно превратилась в простую игру — грубоватую, мальчишескую проверку на прочность, в которой уже не было места злости. Они обменялись ещё парой несильных тычков. Женя защищался на удивление ловко. Когда он в очередной раз задел Ваньку по груди, тот одобрительно кивнул, словно выставляя зачёт.

Вдруг из-за угла раздался отчаянный, захлёбывающийся крик:

— Ванька! Не можно! Не можно гостей-то бить, Ванька!

К ним, спотыкаясь, бежал человек. Сначала Жене показалось, что это мальчишка, но, разглядев его поближе, он удивился. Это был взрослый мужчина, но какой-то нескладный, странный. Худой, невысокого роста, одетый в сущие обноски, босой, с вихром седых волос и клочковатой седой бородой. Широкие штаны были подвязаны обрывком пеньковой верёвки, рубаха висела мешком, а на локте темнела грубая заплата. Но глаза у него были поразительные — карие, лучистые, абсолютно чистые и добрые, как у маленького ребёнка. Он бежал, нелепо взмахивая руками, словно от этого зависела чья-то жизнь.

— Ванька, не можно! — тяжело дыша, запричитал он, заслоняя Женю собой. — Это же гости! Из самого города! Учёные люди!

Ванька покорно опустил кулаки и добродушно ухмыльнулся:

— Да мы же просто так, Кузьма… баловались.

— Всё равно нельзя, — строго погрозил пальцем Кузьма. — Гостей бить грех. Гостей привечать надо. Хлебом-солью встречать. Ну или без соли, если нету её. А кулаками махать не смей.

Настя легко спрыгнула с ящика, возвращая ребятам их слегка подтаявшее мороженое:

— Не переживай, Кузьма. Мы его на прочность проверяли. Нам ведь трусы в отряде не нужны.

Женя удивлённо воззрился на неё:

— В каком ещё отряде?

— В нашем, конечно! — Настя гордо вскинула подбородок. — Я — Настька. Это Ванька, брат мой. А это Кузьма. Вот и весь наш отряд. Не пионеры, конечно, но что имеем.

— Почему это не пионеры? — вдруг обиделся Кузьма, засуетившись. — Пионеры — они отличные! Я сам пионером был, хорошим, правильным. У меня и галстук дома припрятан. Красный-красный! Ну, то есть сейчас уже не очень красный, старый потому что… Хочешь, я тебе его принесу? А ты сам пионер? Из города ведь все пионерами приезжают, да? Я мигом, я быстро принесу!

Он говорил без умолку, захлёбываясь словами, перескакивая с одной мысли на другую, и, не дожидаясь ответа, припустил по дороге назад, смешно поджимая босые ноги, чтобы не наступить на острые камушки.

Женя озадаченно проводил его взглядом:

— А что с ним такое?

Ванька мгновенно посерьёзнел, и его лицо показалось Жене неожиданно взрослым:

— Блаженный он. С войны такой. У него на глазах фашисты всю семью положили. Сестрёнок его маленьких… — он запнулся, сглотнул ком и договорил глухо: — Обидели страшно перед смертью. Вот у него разум-то и помутился.

Настя резко, со звучным щелчком отвесила брату подзатыльник.

— Ай! Ты чего дерёшься?

— Не смей так про своих говорить, — отрезала она. — Кузьма у нас самый лучший. И нормальный он!