Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 22)
Мгновенно оценив игру своего начальника, урядник подобострастно улыбнулся:
— Извиняйте, ваше благородие! Учтем-с.
— Ладно, иди, — махнул рукой Збитнев, вернулся за стол и закурил папироску.
Настроение у него было самое радужное. Все складывалось прекрасно. Государственный преступник, бежавший с поселения и разыскиваемый губернской жандармерией, задержан при его личном участии. С бабкой Варначихой он, опять же, как всегда нашел общий язык. Супруга, перенервничавшая во время его ночного отсутствия, была чрезвычайно ласкова и предупредительна, а утром, встав с постели, приготовила завтрак и выставила бутылку французского коньяка, о существовании которого в их доме он даже и не подозревал.
Выпустив струю дыма, Збитнев посмотрел на стоящего перед ним Петра.
— Да ты садись, братец, садись, — почти ласково разрешил. — Расскажи-ка, братец, где ты взял этого господина. Надеюсь, ты понимаешь, о ком идет речь?
— Понимаю, — кивнул Пётр. — Попросил довезти, вот я и довез. На тракте подсел….
— Тракт большой, — игриво погрозил пальцем Збитнев. — Точнее говори.
— Да верстах в десяти от города, — соврал Пётр.
Пристав удивленно раскрыл глаза:
— Ты меня не обманываешь?
— Нет, — мотнул головой Пётр и почувствовал, как щеки его невольно вспыхнули.
Платон Архипович доброжелательно усмехнулся:
— Смотри-ка, совсем врать не умеешь! Уши-то горят! Так где ты его подсадил?
— Я же сказал, — упорно пробурчал Пётр.
— Нехорошо! — Збитнев хлопнул ладонью по столу и, сведя брови к переносице, прикрикнул: — Ты его подсадил у Усть-Ини! Эдак врать будешь, живо на каторгу угодишь! Или с отцом свидеться решил?
Пётр молчал, упрямо опустив голову. Платон Архипович любил доводить дело до конца и понимал, что если он узнает, у кого именно нашел Высич пристанище в Новониколаевске, то начальство оценит его работу. Поэтому сбавил тон:
— Я просто хочу проверить твою искренность. Знакомец твой человек весьма порядочный, из господ, и рассказал мне всё как на духу, ведь он-то прекрасно понимает, что мы все равно узнаем правду. Ты его нигде раньше не видел?
Пётр совсем было открыл рот, чтобы сказать, где он видел Высича, но, заметив под благодушной маской пристава напряженное ожидание, снова опустил голову. Збитнев встал из-за стола, навис над Беловым:
— Говори!
— Не видел я его…
— Врешь, братец, подними-ка морду, — взял его за подбородок Платон Архипович.
Пётр отдернул голову. Настроение у Збитнева чуть испортилось. С минуту он, выпятив губы, молча разглядывал парня, потом, решив, что все его усилия добиться правды ни к чему не приведут, подошел к двери и окликнул урядника. Саломатов явился незамедлительно.
— Потрудись заняться пареньком, Фёдор Донатович, — без прежнего благодушия глядя на Петра, сказал становой. — Я тебя очень попрошу… Семьдесят… — пристав задумался, прикидывая что-то в уме. — Нет… лучше сотню розог… Да найди-ка, любезный, для выполнения сего поручения мужика пожилистее, да позлее…
Глава четвертая
СУД ПРИСЯЖНЫХ
Анисим Белов лежал на грязном, набитом слежавшейся соломой матраце и жмурился от теплого весеннего солнца. Луч, в котором плавали мириады пылинок, казался упругим и осязаемым, хотелось погладить его ладонью, но солнце медленно сдвигалось и сдвигалось, и крохотное оконце под самым потолком, забранное к тому же решеткой, быстро темнело.
В коридоре раздался шум шагов, картежники, сгрудившиеся на нижних нарах, замерли, а когда надзиратель и впрямь остановился у дверей их камеры, приняли самые беззаботные и невинные позы, не забывая, впрочем, коситься в сторону круглого отверстия, прорезанного в двери и во все времена называемого арестантами волчком.
Негромко брякнув, волчок приоткрылся. Тяжелый взгляд надзирателя скользнул по сокамерникам.
— Белов, подь суда, — скомандовал надзиратель.
Подавляя волнение, Анисим подошел к двери. Надзиратель просунул в отверстие свернутый в трубку лист бумаги:
— Получи обвинительный акт.
Надзиратель ушел, игроки вновь зашуршали картами. Анисим уныло направился к своим нарам. Он уже лез наверх, когда за штанину его ухватил Яшка Комарин, чернобородый плешивый мужик, крепкий, кривоногий, на удивление ясноглазый. К тому же на все посматривал он лихо и бесшабашно.
— Ходи сюда, — сипло позвал он.
В среде воров, конокрадов, грабителей и убийц Анисим Белов чувствовал себя скверно, но его, как человека, вполне способного за себя постоять, пока что не трогали, относились к нему даже как-то радушно. Понимали, от сумы да от тюрьмы не уйдешь. Впрочем, Анисим и сам ни с кем дружбы не искал и ни с кем ссориться не собирался. Если и заговаривал, то только со своим соседом Яшкой Комариным, который непонятно по каким причинам, но сразу проникся к Анисиму симпатией. Лежа рядом, Яшка не раз старался объяснить Анисиму все тонкости тюремного быта. Но Анисим больше вникал в его, Яшкину, жизнь. Он уже знал, что лет пятнадцать назад Яков Комарин был уважаемым в селе человеком, волостным старшиной в Иркутской губернии, имел почти полсотни лошадей, вдвое больше рогатого скота, а всякую мелочь, вроде овец, гусей, кур, и считать не считал. Была тогда у Яшки семья, был свой дом, но встретилась ему на пути забубенная румяная солдатка, присушила, прилюбила, заставила все забыть, вот он и прогулял с нею не только большую часть своего капитала, но и деньги, собранные сельскими обществами на всякие мирские нужды. Ну и понятно, за растрату попал Яшка Комарин в тюрьму. Отсидел честно два года, но домой возвратиться совесть не позволила, подался на золотые прииски. Поскольку Комарин и грамоту знал, и счет умел вести, и с любым человеком мог поговорить о деле, взял его один золотопромышленник в кассиры, да только с Яшкой опять незадача вышла. Судьба такая, а может, душа. Кипела кровь в Яшке Комарине. Сбежал Яшка
И объявился в Иркутске новый богатый купец Комарин. Правда, он ничего не продавал и не покупал, зато широко гулял по кабакам и ресторациям. Любил, грешным делом, прикурить папироску от сторублевой бумажки, но и уважения соответствующего к себе требовал. Не отдал однажды ему городовой честь, так он ему морду набил, а шашку отобрал и в прорубь закинул, за что и был арестован. Тут, как назло, его бывший хозяин-золотопромышленник сыскался. Отправился Яков на каторгу. Но сидел недолго — бежал. А попав в Томск, схлестнулся с лихими «робятами», разъезжающими по городу в кошевке и при помощи аркана помогавшими купцам расстаться со своими богатыми шубами и пузатыми кошельками. Хоть и был Комарин в свои пятьдесят лет еще ловок и сноровист, но вылетел на одном из крутых поворотов из саней прямо под ноги городовому, который недолго думая опустил пудовый кулак на плешивую Яшкину голову, а затем препроводил куда следует.
— Дай-ка почитать, чё там тебе насочиняли, — проговорил Яшка, протягивая руку к обвинительному акту.
Анисим аккуратно разгладил на колене лист бумаги и подал ему. Яшка коротко кашлянул и начал читать вслух:
— Согласно 557-й статье Устава уголовного судопроизводства получивший копию обвинительного акта и списка лиц, которых предполагается вызвать в судебное заседание, буде избрал себе защитника и желает, чтобы какие-либо другие лица, сверх указанных во врученном ему списке, были допрошены в качестве свидетелей, обязан в семидневный срок со дня вручения ему означенных документов довести до сведения Томского окружного суда как об избранном защитнике, так и имена, отчества и фамилии тех лиц, которых он желает вызвать в качестве свидетелей… — Яшка оторвался от чтения и взглянул на Анисима. — Защитника желаешь?
Белов недоуменно пожал плечами:
— Не знаю… Им же деньги платить надоть…
Комарин сипло хихикнул:
— Присяжный — он что чиряк, за так не садится. Ты хозяйство свое заложи.
— Ну тебя, — отмахнулся Анисим. — Без присяжного обойдусь, я же невиновный.
Яшка весело расхохотался:
— Ох, насмешил! Ты глянь, чё тут написано… Крестьянин Белов в состоянии запальчивости или раздражения, но, однако же, умышленно ударом палки по голове причинил крестьянину Василию Кунгурову раздробление костей черепа, сопровождающееся кровоизлиянием в мозг и сдавливанием его кровью, отчего Кунгуров тут же и умер… — Он глянул на Анисима. — А ты говоришь — невиновный! Рассказывай энти байки кому другому…
Белов вздохнул, опустил голову. Яшка хлопнул его по плечу:
— Еще и не такое бывает. Был когда-то страшенный разбойник Гуркин, в Забайкалье шалил. Сказывают, не одну душу на тот свет отправил. Так он тоже говорил, что невиновный. Одну токмо смерть и брал на себя. Шел как-то Гуркин, слышит, на берегу у костра мужик песни поет, расейский, значица, мужик был, сибиряки-то не поют. Темно кругом, а мужик знай, распевает: «Ни волка, ни медведя не боюсь, самого Гуркина не боюсь!» А Гуркин-то подкрался сзади, да по спине его прутиком ожарил. «Как, мол, так? Ужели и меня не боишься?» Мужик взглянул, взвизгнул, как заяц, и будто сноп на землю свалился. Кончился, значица. Словно ему нож в самое сердце всадили… Может, ты тоже Кунгурова — прутиком?
— Не убивал я, — упрямо повторил Анисим.
— Ты это брось! — сипло прикрикнул Яшка. — Думаешь, поверят тебе? Держи карман шире. Написано тут, — Комарин ткнул пальцем в обвинительный акт. — Ви-но-вен. Так и будет. А со своим бычачьим упрямством ты токмо присяжных заседателей разъяришь. Всыпят тебе на полную катушку!