Александр Ярушкин – Суд праведный (страница 24)
— Проходи, голубчик, присаживайся. С делом твоим я уже ознакомился. Целый день в канцелярии окружного суда просидел. Непростое дельце, весьма непростое… И твои показания читал, весьма любопытно…
Анисим, стесняясь, перебил присяжного поверенного:
— Извиняйте. Привет вам просили передать.
— Кто же? — удивленно пощипал бородку Озиридов.
— Валерий Владимирович алаверды вам передают…
— Высич? — приглушенно спросил Озиридов, настороженно оглядываясь на дверь.
Белов кивнул:
— Они самые. Их к нам в камеру поселили.
Озиридов непонимающе посмотрел на него:
— В камеру? А как он сюда попал?!
— Дык я толком не знаю, — пожал плечами Анисим. — Они встретиться с вами хотят.
— Ясно, ясно, ясно… — Озиридов опустился на стул, сплел пальцы, задумался ненадолго. — Скажи ему, постараюсь что-нибудь придумать.
— Вы уж постарайтесь, — просительно, словно это касалось его лично, проговорил Анисим.
— Надеюсь, что получится, — сказал Озиридов, коснулся пальцем тонкой папки, лежащей перед ним на столе, предложил: — Давай, братец Белов, перейдем к твоему дельцу…
— Давайте, — сразу помрачнел Анисим.
— Я понимаю, состояние у тебя в тот вечер было еще то, — продолжил Ромуальд Иннокентьевич. — Над дочерью надругались, да еще и выпил. Где уж тут за свои действия отвечать… Но вот не нравятся мне твои показания. Ёлкин ведь приятель твой?
— Был приятель, — буркнул Анисим.
— Неважно, — вяло махнул рукой Озиридов. — Всё равно, был… Зачем ему врать и на тебя наговаривать? Ведь прямо на тебя и показывает.
— Не убивал я, — тяжело вздохнул Анисим.
Озиридов приложил ладонь к накрахмаленной белой сорочке:
— Голубчик Белов, пойми меня правильно. Я-то всей душей тебе верю, но дело-то упирается не в меня. Ёлкин на тебя показывает. Кол, коим Кунгуров умерщвлен, из твоего прясла вырван. У Кунгуровых в доме разгром ты учинил… Смотри, как все выстраивается! Что скажут присяжные заседатели? Так и скажут: мужик набедокурил и от ответственности уйти желает. И что тогда?
— И что тогда? — взглянул на него Анисим.
— А тогда, голубчик Белов, коронные судьи на тебя сразу как на преступника оскалятся. Это ты понимаешь?
— Понимаю, — обреченно кивнул Анисим, потом снова поднял голову: — Что ж мне теперь, против совести говорить?
Ромуальд Иннокентьевич густо покраснел, как барышня-гимназистка, которую застали за просмотром эротических открыток. Он даже раздосадованно взмахнул руками:
— Правду надо говорить! Повинную голову и меч не сечет. Да и мне, коли признаешься, что сказать в суде найдется. Мужик ты не из последних, а Кунгуров, можно сказать, на случившееся сам напросился. Присяжные тоже отцы, у них тоже дочери есть, поймут. Да плюс ты признаешься да раскаиваешься:… Чуешь? Так что думай, милейший, думай! Перед судом мы с тобой еще встретимся, потолкуем, а сейчас, братец Белов, иди и крепко думай.
Анисим тяжело поднялся с табурета, попрощался и понуро вышел в тюремный коридор, где его дожидался надзиратель. От встречи со своим защитником он ожидал большего.
Смотритель тюремного замка, титулярный советник Константин Николаевич Житинский, услышав от секретаря о приходе Озиридова, встретил присяжного поверенного на пороге своего кабинета.
— Ромуальд Иннокентьевич! — бережно потряс он руку старого знакомца. — Сколько лет, сколько зим! Я уж думал, не свидимся. Уехал в Новониколаевск, совсем нас забыл! Вы не представляете, как я рад!
Ладони Житинского были мягкие, теплые, почти женские, на лице отражалась неподдельная радость, и Озиридов чувствовал искреннюю приязнь к этому невысокому, полному, с пухлыми бритыми щеками и жиденьким коком волос над высоким от залысин лбом, человеку.
— А я к вам с просьбой, — улыбнулся Озиридов и, легким движением откинув полы визитки, опустился в предложенное смотрителем массивное кресло.
Житинский обиженно надул полноватые губы:
— Вечно вы так, Ромуальд Иннокентьевич. Нет чтобы рассказать о своих амурных успехах в новониколаевском обществе… Сразу о делах… — он прошел за стол, сразу поскучнев, произнес: — Ну, выкладывайте, что у вас там припасено?
Понимая деликатность своей просьбы, Озиридов ласкающим движением пригладил бородку, наморщив лоб, помедлил с ответом, но все-таки, наконец, и выложил:
— Константин Николаевич, я в дни своей юности, обучаясь, как вы знаете, в Московском университете, водил знакомство с одним молодым человеком. Судьба у него не сложилась, но я до сих пор испытываю к нему симпатию, хотя и не разделяю его убеждений. Знаете, как в молодости бывает! Наговорит какой-нибудь краснобай заумных слов о свободе, равенстве и прочем, и закружится голова у юноши из хорошей семьи…. А потом арест, каторга, побеги…
— Это вы мне рассказываете о графе Высиче? — кисло улыбнулся Житинский.
— От вас совершенно невозможно что-либо утаить! — деланно смутился Озиридов.
— Ну и какая у вас просьба? — негромко постукивая пухлыми пальцами по столешнице, покрытой темно-зеленым сукном, поинтересовался Житинский.
— Самая невинная, — приложил руки к груди Озиридов. — Узнав, что Валерий пребывает в вашему… монастыре, захотелось повидаться с ним, посмотреть на него, посочувствовать, поругать по-дружески за необдуманные поступки. Да и маман его просила влияние на сына благотворное оказать… и дядя….
Житинский обиженно поджал губы:
— Ромуальд Иннокентьевич, зачем вы о дяде? Я ведь и без того к вам хорошо отношусь…
На этот раз Озиридов смутился всерьез, щеки его зарделись.
— Простите ради Бога, Константин Николаевич… — но поднялся и, протягивая руку смотрителю, добавил: — Какие у вас планы на вечер? Никуда не собирались сегодня?
Задержав его руку в своей, Житинский встрепенулся, понизив голос, сообщил:
— Скажу вам по секрету… Я с Рождества квартирку снимаю… На Обрубе, вы знаете, очень удобно, всё рядом… Думал там вечер и провести… Компанию не желаете составить?
— Так я оттого и поинтересовался, что хотел напроситься на ужин с вами, — приглушенно хохотнул Озиридов. — Если не помешаю, с преогромным удовольствием.
— Вот и прекрасно, — оживленно потер ладони Житинский. — Манечка будет рада. Вы еще не видели мою Манечку?
Озиридов удивленно протянул:
— Вы меня знакомили с Клавочкой…
— В подметки не годится! — горделиво выпрямился Житинский. — Манечка — это живительная влага, это бальзам души! Я только с ней и отдыхаю… Приходите, Ромуальд Иннокентьевич! У Манечки есть очень миленькая подруга, этакое миниатюрное создание, как раз в вашем вкусе. Чистюля невозможная, она в крендельном заведении у Ивана Георгиевича Тихонова работает. А голос какой! — пухлое лицо Житинского загорелось. — Как запоет под гитару… «Отцвели уж давно хризантемы в саду…» Приходите, часиков в восемь.
Озиридов торжественно пообещал прийти, однако мялся, весьма талантливо изображая смущение. Житинский удивленно взглянул:
— Еще какая просьба?
— Вы не обижайтесь, Константин Николаевич, — наконец попросил он. — Не обижайтесь, но я бы хотел взять расходы по сегодняшнему вечеру на себя.
Житинский укоризненно протянул:
— Ромуальд Иннокентьевич…
— Константин Николаевич… — в тон ему произнес Озиридов. — Пожалуй, я буду настаивать на моем предложении…
— Ну ладно! — без лишних уговоров согласился смотритель. — Вас, я вижу, не переспоришь! Поступайте, как знаете. Касаемо вашего старого приятеля я сейчас распоряжусь.
— Премного благодарен, — поклонился Озиридов.
В комнате для свиданий, куда он вернулся после посещения смотрителя тюремного замка, ждать ему пришлось совсем недолго. Едва он успел выкурить папироску, как надзиратель ввел Высича. Привычным движением Озиридов сунул в ладонь надзирателю серебряную монету и тот, благодарно кашлянув, ретировался в коридор.
— Ах, Валерий, Валерий! — огорченно проговорил Ромуальд Иннокентьевич. — Сколько же ты мне беспокойства доставил своим исчезновением!
— Так получилось, — отвечая на рукопожатие старого друга, отозвался Высич. — Папироской узника угостишь?
Закурив, он закинул ногу за ногу и быстро рассказал о своих приключениях. Выслушав его, Озиридов понимающе кивнул и укорил его:
— Надо было ко мне возвращаться, придумали бы что-нибудь…
— Я тебя, Цицерон, подвести опасался…
— Ну и зря! — нахмурился Озиридов. — Сам видишь теперь, как получилось… Сидишь вот тут у Житинского…