Александр Ярушкин – Рикошет (страница 15)

— Вы не ошибаетесь?

— Нет.

Значит, все-таки четыре! А таинственный длинноволосый плотник уверял Стукову, что три.

Характер разговора между Стуковой и длинноволосым позволяет предположить, что парень для нее не был посторонним. Имеет ли он отношение к убийству?.. Или только к посещению опечатанной квартиры?

Что же все-таки было спрятано под толстым картоном с золотым тиснением на оборотной стороне фотографии юной Анны Иосифовны?

Выстаиваю длиннющую очередь к телефону-автомату и набираю номер криминалистической лаборатории. Слышу суровый голос Эдварда:

— Лаборатория.

— Здравствуйте, Эдвард Сергеевич, — как можно любезнее воркую я. — Привалова беспокоит… Я насчет своих экспертиз… Там заключения не готовы?

Эдвард отзывается ворчливо:

— Ох, Лариса Михайловна, вечно торопитесь…

— Очень надо…

— Всем очень надо, а нас раз-два и обчелся.

— Ну, Эдвард Сергеевич… Вы же такой добрый…

Сжалившись, эксперт обрушивает на меня такое обилие научных терминов, что я невольно зажмуриваюсь. Однако к тому времени, когда в кабинку начинает стучать монеткой краснолицый мужчина, до меня доходит основной смысл тирады Эдварда Сергеевича.

На внутренней стороне картона с золотым тиснением обнаружены волокна бумаги, используемой для изготовления обложек сберегательных книжек, которые в городе Томске во времена фотографа Пейсахова хождения не имели.

Сигареты «Опал» из пепельницы Стуковой курил человек, имеющий четвертую группу крови.

Волосок, прилипший к утюгу, принадлежал Анне Иосифовне. Отпечатки пальцев на ручке тоже могли принадлежать ей, но они изрядно смазаны.

— Все! — сердито бросает Эдвард. — Заключение отпечатают дня через три.

С чувством благодарю эксперта и освобождаю телефонную будку для вконец истомившегося мужчины.

Когда имеешь дело с богатой покойницей, визит в нотариальную контору неизбежен.

Граждане, корпящие над копиями дипломов, свидетельств о браке и его расторжении, не успевают возмутиться, как дверь в кабинет нотариуса закрывается за моей спиной.

Сидящая за широким полированным столом смуглая блондинка, не поднимая головы, роняет сакраментальную фразу:

— Подождите в коридоре.

Ее низкий приятный голос мне очень знаком. Начинаю перебирать в памяти всех блондинок, с которыми приходилось сталкиваться. Нотариус поднимает глаза, и понимаю, что зря старалась. Тонька Поплавская во времена нашего совместного обучения в институте была брюнеткой.

— Ларка?! — выдыхает она столь удивленно и восторженно, будто и я сменила цвет волос.

Ничего не остается делать, как так же радостно выдохнуть:

— Тонька?!. Откуда ты взялась? Ведь тебя же распределили в Свердловск?!

— Замуж вышла, — победно улыбается Тонька и, глянув на мою правую руку, добавляет: — А ты все выбираешь?

Она меня с кем-то путает. Свой выбор я сделала давно, правда, пока без последствий. Однако доставляю ей маленькую радость, давая возможность ощутить чувство легкого превосходства и в то же время боясь сглазить намечающийся сдвиг в наших с Толиком многолетних отношениях.

— Выбираю.

— А мне, Ларка, честно говоря, повезло. Муж такой! — Антонина восхищенно закатывает глаза. — Во всем помогает. И пол моет, и белье стирает, и в магазин ходит, и с детьми…

— С какими детьми? — вырывается у меня.

— С нашими! Я же двоих родила! — смеется Тонька.

— Ну, ты гигант! — совершенно искренне восторгаюсь я.

В течение последующих пятнадцати минут выслушиваю сведения о муже и детях бывшей Поплавской, а ныне Бянкиной. Тонька рассказывает взахлеб, но наконец, спохватывается:

— Сейчас всех отпущу и поболтаем.

Устраиваюсь в кресле перед журнальным столикам и, перелистывая «Советскую Юстицию», вполслуха слежу за беседой нотариуса с посетителями. Когда последний из них ретируется, спрашиваю:

— Устаешь?

— На работе устаю, а дома отдыхаю, — оптимистично отвечает Антонина и выглядывает в коридор: — Слава богу, никого.

Вернувшись за стол, округляет глаза:

— Ларка! Ты, наверное, по делу?!

Объясняю ситуацию. Потом интересуюсь, не обращалась ли Стукова в нотариальную контору.

— Так это Стукову убили?! — ахает Тонька.

— Ты ее знала?

— Да-а… Она была у нас частой гостьей.

— Доверенности оформляла?

Тонька смотрит непонимающе:

— Почему доверенности?.. Такая разве кому доверит? Завещание два раза в год меняла… Не нравилась она мне. Смотрит цепко, словно оценивает за сколько тебя купить можно…

— Два раза в год?

— Вот и я тоже удивлялась, — усмехается Антонина. — Спросила ее как-то об этом. Она важно так заявляет: «У меня две племянницы. У одной именины в марте, у другой — в сентябре. Завещание — это мой подарок. Если умру, все имениннице достанется». Представляешь, подарочек?! Бр-р-р… Она и приходила сюда с племянницами, первого марта — с Людмилой, первого сентября — с Риммой.

— Значит, на данный момент смерть старухи выгодна Людмиле, — раздумчиво роняю я.

Но Тонька не слышит. Она запальчиво продолжает:

— Устроила из своей жизни лотерею! Пользовалась завещанием, как крючком. То одну племянницу зацепит, то другую.

«Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил…» Где-то я читала, что в пушкинские времена фраза «он уважать себя заставил» означал примерно то же самое, что в наши дни выражение «протянуть ноги». Пока провожу эти невеселые аналогии, Антонина рассказывает о племянницах Анны Иосифовны:

— Римма — маленькая, сероватая, сильно накрашена, глаза неспокойные, будто постоянно ожидает подвоха. Перед теткой юлила. Кислая она какая-то. Расцветала, только когда тетка завещание а ее пользу подписывала… Людмила совсем непохожа на сестру…

Тонька не успевает сообщить, что из себя представляет вторая племянница Стуковой. Ее прерывает появление юного, но уже чуточку располневшего создания с румянцем во всю щеку, высокой шеей с едва заметными складками и безмятежными кудряшками, спускающимися с висков причудливыми колечками. Создание морщит вздернутый носик и ойкает:

— Вы заняты?

Антонина бросает на меня красноречивый взгляд и приглашает девушку в кабинет. Я ничего не понимаю, но делает умное лицо.

— Проходите, проходите, — снова многозначительный взгляд в мою сторону. — Проходите, гражданка Путятова.

Теперь до меня доходит смысл Тонькиной сигнализации. С откровенным любопытством разглядываю девицу. На не такое платье, которое я никогда бы не решилась надеть, будь у меня фигура даже в половину менее пышная, чем у нее. Небесно-голубой шифон беззастенчиво просвечивает, обнажая расплывчатые формы, узенькие плавочки и символический бюстгальтер.

Девица бойко проходит к столу и, вихрем взметнув шифон, роняет не стул свое крепкое тело.

— Слушаю вас, Людмила Сергеевна, — с официальной физиономией произносит Тонька.

— Тетя умерла, — без тени горечи, но для порядка немного помявшись, сообщает племянница Стуковой.

Антонина сочувственно кивает. Девица, выполняя необходимый в подобных случаях ритуал, прикладывает к носу платочек. Потом проникновенно информирует:

— Убили ее… Я по поводу наследства. В юридической консультации сказали, что нужно подать какое-то заявление…