Александр Якубович – В самом Сердце Стужи. Том VI (страница 16)

— Вы предлагаете мне забыть о своих проблемах? — прямо спросила я.

Петер остановился перед дверью храма и посмотрел в хмурое зимнее небо.

— Я предлагаю вам не нести груз прошлого на своих плечах, миледи, — ответил толстый жрец. — Он тянет вас назад, не позволяя жить сегодняшним днем. Облегчите свою душу и достигните смирения и мира с самою собой. И тогда ваши горести, которые привели вас к этой притче, разрешатся.

Словно сказав все, что хотел, Петер молча толкнул дверь храма и ввалился внутрь, даже не пригласив нас с Эриком, что с его стороны было крайне непочтительно. Но я и не хотела следовать за толстым жрецом, он все правильно понял и правильно сказал. Ведь всю дорогу мой взор был направлен лишь в одну сторону — на замок, что возвышался над городом, и с которого я не могла свести глаз.

Но как же заблуждался Петер! Сбросить груз прошлого, что я несу сквозь года и жизни? Облегчить душу, чтобы достичь смирения и жить дальше? Может, это бы и сработало с простым человеком, но моя судьба была слишком далека от простой, хоть в сути своей являлась весьма заурядной. У меня было множество попыток, но ни в одной я не достигла значительных успехов. Будь-то тихая жизнь в доме брата, месть, или же поиски ответов во время службы Храму. Провал за провалом, я была полностью несостоятельна, и да, у меня был груз сожалений. Но он же и составлял суть того, чем я являлась. Кто такая Эрен Гросс без воспоминаний и горестей несчастной Эрен Фиано? Кто я такая, если не плод прожитых лет и пережитых тягот? Как я могу отказаться и оставить позади всё то, что делает меня мною?

Словно испуганный ребенок, что сжимает в руках порванную тряпичную куклу, не желая расставаться с одним ему понятным и ценным сокровищем — ведь в глазах взрослых это лишь грязная тряпка, место которой давно уже в камине — я цеплялась за свои горести и прожитые года. Нет, я не оглядывалась на них, я решила жить здесь и сейчас, с Виктором, но, как оказалось, вещи не исчезают, если на них просто не смотреть. Я не смотрела назад, не оглядывалась и не тащила в свой первый и при этом счастливый брак всю ту грязь, что случилась со мной ранее, да и, по правде говоря, это была не до конца я. Это были другие Эрен. Другие тела, другие судьбы, другие люди вокруг. Всё другое. Эта юная оболочка, этот еще не измазанный грязью испытаний и жизненных невзгод сосуд, были совершенно иной ипостасью, иным моим воплощением.

И единственное, что сейчас связывало меня с моим опытом — это мои воспоминания. Заменить их? Отказаться от них? Смириться с утратами и взять молот левою рукой, чтобы ковать для себя новые цепи новой судьбы? Это советует мне сделать Петер?

— Эрен!

Мне не удалось неслышно проскользнуть в комнату для шитья, где я планировала укрыться до самого вечера. Как-то и забылось, что меня сопровождал Эрик, и я наивно полагала, что сумею избежать скорой беседы с Виктором.

Ведь после разговора с Петером и размышлений над словами препозитора моя реакция на слова мужа казалась столь незрелой, столь… бесполезной. Очевидно, что Виктор не имел в виду ничего крамольного или унизительного — он лишь пересказал один из вариантов грязных слухов, что могла и, я уверена, уже распустила Франческа Фиано. Просто потому что это было в ее натуре. Но почему-то, когда эти слова сказал не какой-то случайный дворянин или горожанин, а именно мой муж, эта грязная сплетня в моем воображении стала болезненной реальностью.

Вспыхнули в памяти воспоминания из первых жизней, как мною пользовались, как меня унижали и низводили до статуса вещи. Вспомнилось, что мне приходилось делать ради платы в пару серебряных монет, вспомнилось, насколько это было унизительное существование. Слова Виктора всколыхнули эти воспоминания мутной грязной волной, что накрыла меня с головою, отбросила назад во времени и жизнях, будто бы прошлое рвануло цепь, прикованную к стальному ошейнику, и сбило меня с ног.

Но сейчас, после этого короткого встревоженного окрика, обруч воспоминаний, сжимающий мое горло и мешающий дышать, будто бы стал чуть свободнее.

— Пойдем со мной, я хочу кое-что тебе показать, — Виктор улыбался, словно озорной мальчишка.

Я редко видела мужа таким. В последний раз, наверное, когда мастер-колесник закончил работу над его машиной-сеялкой. Так что я не могла воспротивиться призыву супруга — покорно, не ожидая ничего конкретного, развернулась и пошла за ним в наши покои.

На столе стояла серебряная тарелка с четырьмя янтарными, как мне показалось, безделушками в форме детской игрушки-петушка. Я довольно быстро оценила тонкость работы. Вырезаны фигурки из окаменелой смолы были просто превосходно, а в основании каждой была вставлена небольшая палочка толщиной с основание пера.

Виктор, продолжая улыбаться, жестом предложил подойти к столу поближе.

— Что скажешь? — спросил муж.

— Выполнено довольно элегантно, — сдержанно ответила я.

— Я сам их сделал.

— Сам? — удивилась я. — Откуда ты взял янтарь?

От этого вопроса Виктор издал какой-то нечленораздельный звук между кашлем и фырканьем, стараясь задушить смех, а его улыбка стала еще шире.

— Почему ты так весел? — спросила я, чувствуя, как внутри из-за создавшегося непонимания поднимается волна раздражения.

Опять он стоит и сверкает на меня своими черными глазами, в которых пляшут насмешливые огоньки. Давно я не видела от супруга такого взгляда — так он смотрел год назад, когда проверял меня на прочность или задавал каверзные вопросы, ответы на которые знал заранее. Вот и сейчас барон Виктор Гросс наслаждался моментом моего неведения, а я стояла и не могла понять, что тут вообще происходит.

Вместо ответа мой муж ухватил двумя пальцами палочку, вставленную в основание петушка, и… отправил янтарную фигурку в рот.

— Не смотри на меня так, я не сумасшедший, — ответил он, со вкусом облизав фигурку и держа ее теперь перед собой. — Лучше сама попробуй.

В следующий миг он свободной рукой схватил еще одного петушка на палочке и протянул его мне.

— Виктор, я не знаю, что с тобой случилось, но это… — начала я, но едва раскрыла рот, Виктор буквально воткнул в меня фигурку, больно прижав нижнюю губу к зубам.

Когда язык коснулся янтаря, я почувствовала доселе незнакомый, но очень приятный сладкий вкус. Еще через некоторое время пришел и дымный аромат — будто бы сладость немного подкоптили.

Ошеломленная, я так и осталась стоять, глядя на мужа, а из моего рта осталась торчать острая палочка.

— Это ручка, конфета липкая, — сообщил Виктор, со вкусом отправляя сладость в рот и ловко перекатывая фигурку куда-то за щеку, отчего он стал похож на человека, мучающегося от зубной боли или на какого-то зверька. — Как тебе?

— Сладко, чуть терпко, — ответила я, достав сладость на палочке изо рта и внимательно ее рассматривая. — Из чего ты ее сделал? Это мёд?

— Это жженый сахар, — улыбаясь, сообщил Виктор. — А вон те два сварены с добавлением молока вместо воды. Их мы попробуем позже. Я подумал, что ты права, и спускать полтора фунта фрамийской соли, как ты ее называешь, на пироги, будет слишком расточительно. И решил вспомнить, какую еще сладость можно приготовить без других ингредиентов.

— И когда ты успел? — удивилась я. — Ты же сказал, что планируешь испробовать новый способ консервации и…

Осознание, что Виктор так легко меня обманул, нахлынуло огромной волной. Раньше муж никогда ничего так искусно от меня не скрывал, я привыкла, что слова барона Гросса крайне редко расходятся с его делами.

— Это довольно дорогая сладость, но и есть ее можно долго. Или делать поменьше, размером с орешек, — ответил муж, извлекая изо рта фигурку петушка, которая уже стала терять свою форму. — Как думаешь, сойдет за взятку?

— Кого ты собрался подкупать сладостями? — я почувствовала, как груз переживаний, который давил на мои плечи с самого утра, во время этого глупого разговора куда-то улетучился, а дымная сладость, которая осталась на языке и губах, окончательно отгораживала меня от прошлых невзгод.

— Для начала, одну обидчивую баронессу, — с лукавой улыбкой начал Виктор, подходя ближе и легко приобнимая меня за талию.

— Вы крайне искусны в деле подкупа, милорд, — серьезно ответила я, откидывая назад голову, чтобы видеть лицо мужа, а не его широкую грудь. — Против такого никто не устоит.

— А еще я хотел приложить десяток петушков к посланию Фридриху. Для его мальцов и госпожи Зильбевер, если она в Кастфолдоре. Старики вечно жалуются на горечь на языке.

Едва Виктор сказал о горечи, меня пронзило еще одним воспоминанием. Как мы с Петером любили взять по ложечке меда во время работы, чтобы ощутить прилив сил и перебить ту самую старческую горечь…

— Не стоит называть сыновей графа Зильбевера мальцами, они наследники Кастфолдора.

— Так они и есть мальцы, старшему сколько? Всего пять? — легкомысленно отмахнулся Виктор. — Все дети любят сладости, так что думаю, эта взятка будет принята с большим удовольствием. Я хочу заказать еще зерна, пока есть возможность. Да и напомнить о себе еще раз будет не лишним. Чтобы Фридрих не думал, что сможет так легко от меня отделаться…

Пограничный барон, рассуждающий о том, чтобы докучать могущественному графу, был еще тем зрелищем, так что я не смогла сдержать смех. Виктор же продолжал только улыбаться сжимая меня в своих объятиях. Но одно осталось неизменным: я все еще чувствовала призрак цепи прошлых сожалений, груз горечей и бед, с которыми так и не смогла смириться.