Александр Якубович – В самом Сердце Стужи. Том VI (страница 15)

И чёрт меня дернул сказать такую тупость… С самого утра Эрен была довольно напряженная и сосредоточенная и, по всей видимости, моя жена просто не считала сарказм, с которым я рассуждал о сплетнях, распускаемых о наших взаимоотношениях с лордами Кастфолдора. Я же четко понимал, какие выгоды Фридрих получал от общения со мной. Он смог расстроить планы северо-восточного союза и протолкнул на место будущего лорда Атриталя нейтрального человека, исключительно благодаря моей конфликтной позиции. По сути, в политическом смысле я поработал для него торпедой, получив во враги половину халдонской аристократии в обмен на денежный приз, который и так полагался мне по закону о междоусобных войнах.

Это понимал я, это понимал Фридрих, это даже понимала Эрен. Так что сейчас я «добирал» компенсации через прямые поставки зерна и возможность вообще общаться с представителями столь могущественного семейства. Вроде бы, все было ясно и понятно.

Вот только я сейчас умудрился сморозить огромную глупость. Я никогда не сомневался в преданности Эрен, как и она — в моей. Но то, что звучало в моей голове просто как ироничное замечание о длине языков западных аристократов, в ее ушах трансформировалось в завуалированное обвинение в неверности.

Как говорится, все шло слишком хорошо. Когда мы с Эрен в последний раз ссорились, хотя бы по пустякам? Еще до отъезда в столицу, наверное, последний конфликт касался моего прошлого, но тогда я смог выкрутиться. После этого — лишь пара мелких стычек, мы буквально жили с ней душа в душу.

Наверное, у каждых пар есть свой лимит на ссоры, которые надо пережить. Например, минимум одна серьезная ссора в полгода. Или в три месяца. Или в месяц — у всех по-разному. Так что вместо того, чтобы включать оскорбленного ребенка, шутку которого неправильно поняли, я быстренько запихнул в себя остаток завтрака и встал из-за стола.

Зная Эрен, она сейчас прогуляется по замку и двору, после чего пойдет к Петеру на беседу. Моя жена была очень набожна. Нет, она не посещала храм раз в неделю на главную проповедь нашего белокурого препозитора, но если Эрен что-то по-настоящему тревожило, она шла к Петеру за поддержкой и разговором. Наверное, это и хорошо, что у нее был еще один человек, с которым она могла поговорить о своих проблемах и страхах. Человек существо социальное, мы не можем жить в этой комнате вдвоем взаперти.

А если Эрен пойдет к Петеру, в чем я был практически железно уверен, то у меня было около двух часов на то, чтобы сделать тестовую порцию сахарной карамели и отлить первых в этом мире петушков на палочке.

Ведь что я точно уяснил, так это то, что к женщине лучше идти не с пустыми руками. Особенно, если идешь извиняться.

Глава 9

Эрен

— И в чем же ваши тревоги сегодня, миледи? — учтиво спросил Петер, даже не повернувшись ко мне лицом, а продолжая раскладывать на алтаре все необходимое для вечерней молитвы Алдиру.

— Почему сразу речь о тревогах? — недовольно фыркнула я, чуть грубее, чем следовало.

Петер все же прекратил возиться с кубком и хлебом, которые он готовил к служению, после чего обернулся и посмотрел на меня.

— Вы всегда приходите в храм, когда вас что-то тревожит, миледи, — ответил белокурый жрец, спускаясь с помоста и направляясь в мою сторону. — Особенно в такое необычное время. Едва миновал завтрак, до обеда еще долго, разве вы в это время не работаете с учетными книгами или не делаете обходы?

— Обходы после обеда… — хмуро ответила я, пряча взгляд.

Голубые глаза жреца сияли добротой и ласкою, словно он был самим олицетворением Алдира. Оно и не мудрено. Впереди нас ждали тяжкие времена, это Петер видел не как жрец, а как потомок опытных свинопасов, которые крайне сильно зависели от урожая зерна и общего благосостояния региона. Прокормить свиней дело непростое. И сейчас Петер просто как человек понимал, что в будущем будет только хуже. Мои предсказания сбываются, храм же продолжал молчать, не отвечая на запросы нашего препозитора. И их молчание было ярче любых слов.

Но даже в такой ситуации Петер находил в себе силы и мужество дарить окружающим его людям силу собственной веры. Он делился ею безвозмездно, как и завещал Алдир, а бесконечные споры, которые он и господин Фарнир вели по пути в Херцкальт, казалось, только укрепили веру Петера. Во всяком случае, так он выглядел со стороны — как человек, который ни в чем не сомневается, и никогда не будет сомневаться. И эта его уверенность передавалась и людям вокруг.

— Вот видите, значит, у вас есть ко мне разговор, — улыбнулся препозитор. — Правда, мне нужно сходить на рынок, забрать вино и кое-что из вещей. Не составите мне компанию?

Выйти из храма и пройтись главной улицей пять минут — дело нетрудное, так что я согласилась. Меня сопровождал Эрик. Парень нагнал меня во дворе и прилепился, словно мокрый лист, но прогонять я его не стала, ведь слышала, что он последовал за мной по приказу Виктора.

В глубине души я надеялась, что мой муж выскочит из-за стола и бросится вслед за мной, словно мы оба были неразумными отроками — но Виктор поступил здраво, как половозрелый мужчина и лорд. Раз женщина бежит — не стоит хватать ее за руки. В писании говорилось, что терзания души есть самые страшные муки, а раны души есть самые страшные увечья, ведь не существует упокоения для духа, кроме слова, как не существует и мази для душевных ран, кроме смирения.

— О чем задумались? — спросил препозитор, когда мы вдвоем вышли из храма. Я шла рядом с толстым жрецом, аккуратно ступая по неровной брусчатке.

— О притче из Писания, — ответила я.

— Которой?

— О смирении как пути исцеления. Где Алдир отнимает у возгордившегося кузнеца правую руку, которой он держал свой молот, ведь он заявлял, что в мастерстве своем сравнялся с творцом.

— Учение Отца нашего никогда не лжет, — важно ответил Петер. — Каждый человек проживает жизнь, полную горестей и потерей. У каждого они свои, но муки души у всех одинаковы.

— Отпирательство, гнев, торг, уныние и смирение, — перечислила я все пять глав притчи.

— Все так, — согласился Петер.

— Мне никогда не нравилась эта притча, — ответила я.

— Почему же?

— В конце кузнец учится смирению, как и требовал у него Отец, он принимает потерю руки. Но Алдир ее так и не возвращает. Кузнец остается увечным, пусть он и смирился с потерей.

Петер умолк, и остаток пути до рынка мы прошли в тишине. Молчал жрец пока забирал вино, но вот на обратном пути препозитор все же ухватил мысль, которая от него, очевидно, ускользала.

— Я думаю…

— Долго же вы размышляли, — перебила я жреца с легкой усмешкой.

Неужели, он всегда таким был? Я считала, что подобное поведение часть старческого чудачества того, старого Петера из прошлой жизни, когда он умолкал на полчаса, а иногда на несколько дней, чтобы вернуться к разговору в момент, когда ты о нем уже позабыл. Но вот, я увидела эту привычку и у молодого, полного здоровья и жизненных сил Петера.

— Есть за мой такой грех, — усмехнулся в ответ белокурый жрец. — Но послушайте же, миледи Эрен, вы совершенно неверно трактуете притчу о кузнеце.

— Вот как? Разве она не повествует о смирении и стойкости? О добродетелях, которыми до́лжно обладать каждому дитя нашего Отца? — развернуто уточнила я, чтобы не возникло двусмысленностей.

Петер же только покачал головой, перехватил кувшин с вином поудобнее, и не спеша зашагал в сторону храма. Груз свой он Эрику не доверил, хотя дружинник предложил свою помощь. Жестом показал, что сам справится.

— Вы же помните, чем закончилась притча? — уточнил Петер. — В конце концов, горделивый кузнец смирился с тем, что у него более нет правой руки. И взял молот в левую. Это и есть смирение.

— Довольствоваться тем, что есть? — не унималась я.

Мне никогда не нравилась притча о кузнеце и Алдире. В ней человек выставлялся как жаждущее благ неразумное дитя, которое само виновато в своих бедах. И все жрецы единогласно трактовали эту часть Учения одинаково: смирение есть путь к Отцу, и только через смиренное принятие тягот жизни и испытаний, что посылает нам судьба, можно приблизиться к Алдиру.

Но я прожила в смирении девять жизней, из раза в раз опуская голову все ниже и ниже, желая все меньшего и меньшего, в итоге посвятив себя Храму и служению Отцу. И что я получила за свое смиренное терпение, за свои жертвы и за все свои горести и лишения? Эту, благостную и счастливую десятую жизнь? Но я до сих пор не была уверена, что все страдания прошлого, целое столетие испытаний, стоили того, чтобы оказаться здесь. Точнее, я с радостью принимала свою новую действительность, я любила своего мужа и душа моя всегда воспаряла, когда я наблюдала земли нашего надела из узкого окна замкового донжона. Но прошла бы я этот путь заново или даже была бы столь жестока, чтобы обречь кого-нибудь другого на такие же испытания, коим подверглась сама? Однозначного ответа на этот вопрос у меня не было.

— Не довольствоваться, — возразил Петер. — А принимать со смирением. Горести прошлого, старые обиды, которые человек не отпускает, это цепи, заковывающие его волю и стремление к жизни. Лишь залечив эти раны, применив к ним исцеляющую силу смирения, можно освободиться от этих душевных оков. Притча о кузнеце повествует не о том, что нужно с легкостью расставаться с тем, что тебе дорого. Ведь это бы означало полное бесчувствие, но ведь даже у зверя неразумного есть чувства. Что же это тогда? Смерть души? Нет, миледи Эрен, история о кузнеце говорит нам, что лишь прожив горести и смиренно оставив их позади, мы можем идти вперед. Ведь кузнец не мог взять в левую руку молот и вернуться к работе, что была смыслом его жизни, пока он гневался на Алдира и горевал об утраченной правой руке. Но как только он прожил эту утрату, как только нашел путь к смирению с нею в своей душе, ему открылся новый путь. Вот о чем эта притча. Не держаться за старые горести, позволить им остаться позади, иначе они превратятся в нерушимые оковы вашей воли, тяжкий груз сожалений, что рано или поздно переломит хребет того, что делает вас человеком.