Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 66)

Впрочем… Впрочем, среди уже перечисленного набора жизненных благ в этой же самой квартире в крохотной комнатушке доживал Дед. О нем чуть подробнее.

Это был основатель многочисленного ныне и процветающего клана родственников моего друга. Никто не знал, сколько ему лет. Паспорт врал немилосердно. Паспорт Дед получал, уже будучи в летах, и значащаяся в документах цифра не соответствовала действительности. По его же словам, а человек это был оптимизма неиссякаемого, выходило ему лет восемьдесят-восемьдесят пять, но уж никак не более девяноста. Москву он «основал» для своих родственников, явившись с родных предгорий во времена нэпа весьма предприимчивым молодым человеком. В любой профессии — а переменил он их множество — он находил ту струну, которая звучала наиболее полно, если к ней прикасался человек поистине творческий. Другое дело, что не всегда его способности оценивались временем и людьми, считавшими, что они управляют временем. Так, работая на одной из строек подносчиком кирпича, когда столица бурно разрасталась и требовала уйму сил и энергии от создававших ее, он изобрел хитроумную лебедку, дающую ну просто какую-то баснословную экономию! Но глас его затерялся в бумагах, которых даже эхо избегает… А кто знает, кто знает, вдруг да вечная наша жилищная проблема, а может, и не только она, имела бы вид сейчас довольно жалкий, окажись слух у времени чуть потоньше… Ах да что там! Ну и как это сплошь и рядом у нас случается, способности, не получившие, так сказать, общественного одобрения, были развернуты в сторону частного предпринимательства. Широко известные прежде разноцветные леденцы были брошены Дедом в атаку на карман обывателя. Дед сам производил и разносил в лотке свой бойкий товар. В результате был куплен небольшой крепкий домик на окраине, уступивший затем место многоэтажной коробке, в которой и доживал теперь Дед дни свои. Доживал, настолько окруженный заботой дочери, то есть тетки моего друга, что не имел возможности проявить хоть малую инициативу. Инициатива считалась капризом старого и пресекалась на корню. Правда, раз в год, поднакопив для этого силенок, Дед громко произносил свое «Я» и уезжал к одной из своих приятельниц по старым добрым временам. Дед называл это «проветриться», дочь его причитала, но вызывалось такси, с Деда снимали шляпу, Дед победоносно водружался на заднее сиденье, Деду подавалась шляпа прямо на макушку, хлопала дверца… Супругу свою он похоронил еще до войны.

Дед сразу угадал технические способности внука. Угадал не без внутреннего удовлетворения, напомнившего ему деяния его молодости. Надо сказать, что беседы их доставляли истинное удовольствие и старому и малому и проходили не без экономических последствий для последнего. И следовательно, голоса, одиноко витающие в эфире, могли рассчитывать на появление среди живущих.

Так рос мой друг среди оживавших под его руками железок, среди редких и наставительных теткиных ласк и под непроизносимым благословением Деда.

В старших классах жизнь моего друга существенно не изменилась. Лишь страсть его распространилась уже на все железки без исключения. Телевизоры, приемники и холодильники, казалось, сами указывали ему причины и места неполадок, стоило ему коснуться их рукой.

В эти «трудные» юношеские годы ему счастливо удалось избежать «дурных» влияний и мучений первой любви. Но он приобрел приятеля — неуклюжего толстого парня, мишень вечных насмешек в классе. Мой друг вступился за него — по привычке брать под свою опеку всех, кто пока не говорит своим языком. А поскольку кровь его была горяча, а на слова он попусту не тратился, не доверяя им, насмешки над новым приятелем быстро прекратились. Он и составил моему другу компанию в возне с железками. То ли от нечего делать, то ли из солидарности.

Так прошли «школьные годы чудесные», не нанеся ощутимых педагогических ударов по личности моего друга.

Лихорадочные попытки тетки вбить в голову племянника с помощью репетиторов в предэкзаменационный период те премудрости, которые он миновал за годы обучения в школе, успеха не имели. В институт он не поступил и, особо не горюя, отправился в армию. На вокзале его провожали тетка и школьный приятель, от «священного долга» уклонившийся по причине многочисленных хворей.

Для иных молодых людей эти понятия существуют параллельно. Не попал в институт, значит… После этого оба понятия существуют для них в последовательности.

Армейская жизнь не оказалась для моего друга неприятной неожиданностью — помогла интернатская закалка. Известные тяготы разделения на «стариков» и «салаг» тоже не принесли ему больших хлопот и огорчений — уж слишком велик был его внутренний мир, чтобы сотрясаться от воздействий внешнего. Правда, поначалу ожидалось, что «московский» будет «качать права». Но он был спокоен и исполнителен, а его технические способности быстро выделили его в особую, самостоятельную единицу, свободную от нарядов и взысканий. Технарей в армии ценят. И он опять оказался в привычной для себя атмосфере деталей, проводов и запаха канифоли, удобно ощутив и саму армию гигантским и сложным механизмом. Так было понятнее.

Он служил в ВВ — внутренних войсках. В его обязанности входило обеспечение четкой работы сигнализации на различных объектах: складах, штабах, зонах. В последних содержались люди, смысл существования которых на этой земле он понять не мог. Что-то в его системе понятий не срабатывало. И если случался побег из зоны, то он воспринимал это лишь как вызов его возможностям создать совершенную систему сигнализации. После таких случаев он дольше обычного засиживался в своей мастерской. Вид одинаково одетых и остриженных людей за колючей проволокой требовал какой-то ассоциации. И он мучительно иногда думал над ней. Негодная радиодеталь выбрасывалась, и не было смысла говорить о ее дальнейшей судьбе — у нее таковой просто не было. Негодный человек (по ассоциации) изолировался. Для чего? Для исправления. Но, пытаясь представить себя на их месте, он сам себе отказывал в исправлении. Там, за решетками и колючей проволокой, он видел только безнадежный тупик. Дальше он воображению забираться не позволял.

Регулярно поступали посылки от тетки, а затем и от матери, вернувшейся, наконец, с Севера.

И срок службы истек, оставив в нем, как углубление первоначального следа, еще более ясное понимание того, что свое дело надо делать крепко. И одного этого уже будет достаточно, чтобы тебе никто не мешал жить.

По возвращении домой он, как и положено молодому человеку, только что снявшему мундир, оказался не лишенным несколько презрительного взгляда на «штатских». В нем еще очень свежо было воспоминание о купе, наполненном пьяными клятвами и нарочито-мужественными песнями возвращающихся «дембелей».

На одной из вечеринок у своего толстого приятеля, который привычно носил уже звание Студент, моему другу удалось привлечь к себе внимание тихой, загадочно молчавшей весь вечер девушки.

Стараниями матери и тетки он был экипирован в самые современные джинсовые доспехи, вечер июньского лета был сказочно хорош, девушка хранила милое доверчивое молчание. И мой друг с красноречием, доселе для него самого неизвестным, бойко распинался о героических армейских буднях. Рассказы о «зеках» заставляли девушку почти прижиматься к плечу спутника.

Знакомство их оказалось непродолжительным. В танцах и разговорах о литературе, окружавших его избранницу, мой друг выглядел весьма неуклюже, несмотря на отчаянные попытки быть выше этой штатской мишуры.

Избранница смотрела неласково. А мой друг обнаружил у себя признаки не опасной, но почти хронической болезни — уязвленного самолюбия. Ему, кажется, впервые в жизни доводилось испытывать муки из-за внезапно обнаруженного при всех невежества. В чем?!

Из этого положения есть два выхода. Или натужно поднимать уровень своей просвещенности, или перестать общаться с людьми, в глазах которых ты пал так низко.

Натуры самостоятельные, как правило, избирают второй путь, чтобы вдалеке и втайне двинуться первым. Мой друг поступил именно так. С той только разницей, что не стал вдаваться в стилистические тайны модных романов, ибо в слове ему было давно и навсегда отказано. С помощью Студента, уже успешно и довольно беззаботно одолевавшего первые институтские вершины, мой друг уселся за учебники. Это совпадало и с целями многочисленной родни, накатывающейся на его судьбу с неутомимостью прибоя и помышляющей пока как о минимуме об институтском дипломе для него. На первое время.

Конечно же, он здорово переживал неудачу первого своего и серьезного романа. И как-то в минуту откровенности поведал о нем Деду. Дед последние годы, к радости домочадцев, прекратил свои побеги к дамам сердца и коротал деньки на диване в крохотной комнатке, размеры которой, впрочем, нисколько не стесняли его воспоминания.

Выслушав внука, Дед улыбнулся в усы и сказал:

— Это ничего. Это пройдет.

И все! Но акцент, с которым произнес эти слова Дед, дал моему другу гораздо больше, чем смысл слов. Неважно, что заключали в себе слова. Важно, что их произнес настоящий мужчина, обращаясь к настоящему мужчине!

Я как-то не расспрашивал моего друга о подробностях поступления его в институт. Он же, по своей природной склонности, сам особо об этом не распространялся. Полагаю, что тут не обошлось без влияния тетки и ее знакомых по кафе, где она знала всех и вся. Ну да факт свершился: мой друг стал студентом. Именно в стенах этого института с головоломным и не шибко престижным техническим названием мы и познакомились.