Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 50)
Я на секунду задумываюсь.
— Послушай, — говорю я. — Ты же умный парень. Имею я право чуть придумать? Ведь так же интереснее, правда?
— Но ведь неправда! — возмущенно возражает он.
И мы расстаемся на время, очень недовольные друг другом.
А вечером я иду за молоком к бабе Шуре.
— Ох, ох, — говорит она, наливая из ведра в банку пенистое желтоватое молоко, — чем же тебе хлопец не угодил? Вроде не озорник, учителя не жалуются… А ты его — срамить… Экий народ пошел, право…
И она в задумчивости смотрит на банку.
— Интересно теперь узнать, как ты меня пропишешь, — ворчливо говорит она.
Что? Да вот хоть бы… Но стоп! Стоп, стоп. Что за деревенская жизнь без парного молока? И я даю себе торжественную клятву писать только правду. Правду о том, что к тому же баба Шура и неграмотная. Не до грамоты ей было. Всю жизнь работала: на детей, на внуков, на колхоз, на государство.
Но зато какое молоко дают ее коровы…
БЕЗ ЗАПАСНЫХ НОСКОВ
Римма берет за два часа две с половиной тысячи рублей. Полторы отдает посредникам. Остается штука. Чуть больше перепадает от постоянных клиентов (здесь уже без диспетчера). А на ней здоровенный долг. Еще с тех времен, додефолтовских, когда у нее был свой компьютерный бизнес. После дефолта она потеряла и работу, и мужа, и накопления. Успела, правда, хорошую квартиру купить. Будет, что сыну оставить. Сына она периодически приводит к цветочному киоску у метро.
— Вот здесь, сыночка, я и работаю.
Цветочница улыбается. Протягивает Павлуше шоколадку (Римма еще вчера купила, отдала Тоньке-цветочнице вместе с пятью сотнями — ежемесячная плата за легенду).
— Как учишься? — говорит Тонька. — Мамку-то слушайся, жалей.
Сын зачарованно смотрит на цветастую роскошь роз, смущенно жмется к матери. Римма отводит Павлушку в школу. Возвращается домой. Ждет звонка от диспетчера. Едет на вызов. Всегда с одной и той же мыслью: кто на этот раз попадется? Римма дама заметная — азиатская смуглая изящная роскосость, рост 165, размер 44, бюст 3. Частенько подвыпившие клиенты замуж зовут. Но она об этом не думает. Сил осталось только на себя и сына. «Да и какой муж из мужика, который за любовью идет к проститутке?» — говорит мне она.
Жарким августовским днем случилось мне побывать в Грибоедовском дворце бракосочетаний. Нет, ни я, ни мои друзья цепи Гименея примеривать не собирались. Скорее наоборот. Привело меня сюда дело пустяшное, связанное с давним разводом. Требовалась справочка. А, как известно, именно дела пустяковые требуют от нашего человека преизрядного терпения. Ибо именно оно одно позволяет вырвать требуемую бумажку из прихватливой бюрократической пасти.
Итак, пройдя пять минут по Мясницкой (бывшей Кировской, бывшей Мясницкой) в сторону Садового кольца, я в очередной раз с недоумением оглядел громаду Госкомстата, волею судеб возведенную здесь неугомонным Ле Корбюзье, и свернул в узенький Малый Харитоньевский. У входа во дворец клубились среди множества цветов брачующиеся, свидетельствующие и их родственники.
Миновав восторг и ожидание счастья или свадебного банкета на худой конец, я завернул за угол дворца. Там, во дворе, в отдельном крыле располагался искомый «Архивно-информационный отдел Управления ЗАГС Москвы». Как водится, попал в обеденное время. Размышляя, отчего это, как не придешь в присутственное место, обязательно там обед или санитарный час, я огляделся.
Во дворе отчетливо слышалась торжественная музыка и напутственные речи. Доносились они из широко открытых окон и двери черного хода, выходящей к лестнице во двор. На крыльце по-птичьи пристроилась стайка пожилых людей. Четыре дамы и лысый джентльмен, не обращая внимания на заспинные торжества, что-то деловито обсуждали. Глянув на меня, лысый заметил:
— За мной будете.
До конца обеда оставалось полчаса. Я потоптался у дверей, понаблюдал, как рабочие в глубине двора у мастерской долбят доминошными костяшками, услышал стук каблучков за спиной, обернулся. У дверей стояла худенькая носатая девчушка лет двадцати. Из карманов джинсового комбинезона и клетчатой рубашки торчали многочисленные справки.
— Здесь вообще-то очередь, — предупредил я.
— А я — без очереди. Мне уже апостиль получать.
— Чего?
— Апостиль, — невинно повторила девчушка.
Я не стал демонстрировать невежество, сказал «а-а» и полез за сигаретами. Тут подошла еще пара — смуглая дама со старичком, похоже, отцом, заняли очередь за мной, и я спокойно двинулся со двора полюбопытствовать, как идут дела у брачующихся там, у парадного входа.
Процесс двигался налаженно. Пары с эскортами входили и выходили. Огромные кадиллаки, символы будущего безмятежного медового месяца на Канарах, с трудом, но, не теряя достоинства, выруливали среди припаркованных у дворца машин. Суетились мамаши, оправляя свадебные наряды на чадах, вспышками фотокамер фиксировались для вечности моменты счастья.
И лишь одна нота выбивалась из общего хоть и праздничного, но довольно однообразного звучания. Какой-то пронзительный детский крик. Он вылетал откуда-то, едва из дверей появлялась очередная сбракованная пара. Вскоре я отыскал источник. По реакции молодоженов и их окружения. Они все дружно смотрели вверх, на окно в третьем этаже дома напротив дворца. В окне, на подоконнике, у открытой форточки стоял парнишка лет четырех. И победно вопил:
— Только!
Одет он был соответственно случаю: в белую рубашку с черной бабочкой, черненьких же брючках. Волосы напомажены и аккуратно расчесаны на пробор. И такой вот нарядненький и к должности готовый, он старательно и методично каждые десять секунд выкрикивал свое «Только!». Судя по всему, других слов он не знал. Соседство с Грибоедовским для неокрепшей юной души без последствий не осталось. И в конце концов его выкрик наполнялся даже каким-то остервенением. Так что постепенно начинали теряться от его крика молодые пары, первоначально приветствовавшие парнишку аплодисментами. И вот уже без году неделя женатые и замужние торопливо забирались в лимузины и, несколько ошарашенные, отъезжали. Впрочем, думаю, довольно быстро они забывали о случившемся. Ведь впереди их ожидало столько приятных хлопот…
Машины отъезжали, парнишка замолкал, так и оставаясь на подоконнике до появления следующей пары.
До открытия архива оставалось пять минут. Я вернулся к очереди, уже заметно удлинившейся и покорно топчущейся у дверей присутствия, встреченный мрачным взглядом лысого.
— Полюбовались? Им бы сразу сюда очередь занимать, — высказался он.
— Брачующимся? — уточнил я.
— A-а, у вас бракоразводное? — догадался он. — Не обязательно только им. Мне, например, нужна справка о смерти.
— Вашей? — шепотом спросил я.
Он оглядел меня укоризненно и замолчал.
Железная дверь архива со скрипом открылась, и охранник в униформе, гремя ключами, впустил нас. Мы гуськом поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в длинном коридоре, обитом желтым пластиком. Посетителей ожидали казенные стулья и шедевры канцеляризма — образцы заполнения справок.
Носатая девчушка, как и предупреждала, оказалась первой. Об этом известила собравшихся канцелярская дама — изящная брюнетка с короткой стрижкой:
— Получающие апостиль — без очереди!
Все с завистью оглядели девчушку, беспрепятственно юркнувшую за дверь. Впрочем, посетительница там долго не задержалась. Получив требуемое (апостиль? да что ж это такое?), триумфально удалилась. Канцелярия занялась очередью.
Мы разместились по стульям и пригорюнились, прикидывая, сколько ж нам тут сидеть. То и дело раздавалось нервное:
— А вы за кем занимали?
Тут вдруг погас свет. Кто-то приглушенно ойкнул. Охранник матюкнулся и чем-то загремел. Судя по всему, стремянкой. Поскольку вскоре под потолком скрипнула дверца распределителя, что-то щелкнуло, и коридор осветился. Охранник слез со стремянки, собрал ее и поставил рядом со столом. Предусмотрительно. Потому что, видимо, уже привычно. Так как свет через пару минут снова погас.
Так продолжалось раза четыре. Наконец охраннику альпинизм надоел, он плюнул и в сердцах сказал, не особо претендуя на логику:
— И так посидим. Чего рассматривать-то? Не в кино, чай…
В коридоре повисла напряженная тишина. В конце концов какая-то тетка не выдержала и придушенно пискнула:
— А я-то за кем?
— А за кем вы занимали? — деловито поинтересовались из тьмы.
— Да вот, за молодым человеком в светлой майке, с бородкой…
— За мной, значит, — признался я.
— А… а вы где? — потерянно поинтересовалась тетка.
— Здесь, — не стал я скрываться.
Тьма молчала, напряженно размышляя. Затем выдала:
— А как ваша фамилия?
Этого еще не хватало!
— Корбюзье, — после секундного раздумья сказал я.
— А вы за кем?
— За лыс… за синей рубашкой.
— За мной, значит, будешь, грузин, — донесся приближающийся голос лысого. На соседний стул кто-то на ощупь опустился. Но опустился с таким стуком, словно сел головой.
— Почему грузин? — не понял я.