Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 51)

— Вот и я думаю — почему? — отозвался жаждущий справки о смерти. — На вид вроде наш, славянин… А фамилия грузинская… Впрочем, бывает… У меня друг был в армии…

Я не дал ему пуститься в любезные сердцу армейские воспоминания.

— Это французская фамилия, — уточнил я.

— Корбудзе? Какая ж она французская? Ну типично грузинская.

— Корбюзье. Кор-бю-зье, — повторил я. — Типично французская. Только он был бразилец.

Ле Корбюзье… Или Нимейер?

— Кто — он? — недоуменно поинтересовался лысый.

Но тут открылась дверь канцелярии, и его вместе с недоумением вызвали. Во тьме отчетливо стало слышно продолжение негромкого монолога, звучащего совсем рядом и, в общем-то, для чужих ушей не предназначенного:

— …Слышу, он босиком-то шлепает возле моей кровати, затем в шкаф полез… я и говорю спросонья: «Вася, завтрак на плите, разогрей только». Он на кухню прошлепал. И тут я окончательно проснулась! Подхватилась, да к сыну в комнату, растолкала его, говорю: Сашка, отец-то только что ко мне приходил! А он говорит, да спокойно так: а он и ко мне заходил, вроде сигареты искал… А ведь девять дней-то только послезавтра будет… Уж семь дней как моего-то нет…

— Бродит, стало быть, неуспокоенный… От чего же, голубушка, он… скончался?

— Да вот как-то сидел так на кухне и говорит: Галка, ну плесни рюмочку-то… А я в сердцах, запарилась со стиркой да готовкой: отстань ты со своими рюмочками, хватит водку-то трескать! Он пошел покурить на балкон… Вернулся… Налей, говорит, рюмочку-то, да я отмахнулась. Первый раз, что ли? А он закурил, вот так сидит у кухонного стола, потянулся ко мне рукой, да захрипел и…

Послышалось всхлипывание.

— Рюмку выпить — сердцу сугрев, а лишнего — себе во вред, — деловито прокомментировала соседка. — Всё через нее, проклятую.

— Да ведь мне не жалко, — продолжился монолог. — Да залейся, кабы знать! А он еще утром со смехом так говорит: Галка, у меня тут что-то вдруг в штанах зашевелилось, дашь — пить брошу… А я… Да мы уж давно порознь-то спим… А теперь и живем… порознь… Я — тут, а он…

Всхлипывания продолжились в полной тьме. Мне отчего-то вспомнился пионерский лагерь с его ночными страшилками, повествуемыми с завываниями…

Вскоре настала и моя очередь. Мой визит в кабинет оказался чрезвычайно краток. Оказалось, я пришел не сюда. А следовало мне обратиться с моей надобностью… И мне продиктовали очередной адрес. И мне предстояло отправиться в следующую очередь. С пустяшным, в общем-то, делом.

Я вышел со двора в Малый Харитоньевский. По переулку припадочно налетавший ветер гонял разноцветные лепестки цветов. Брачующихся отчего-то не наблюдалось. Да и малец куда-то скрылся, оставив дежурный подоконник. Должно быть, отправился перекусить или отдохнуть.

Чтобы приготовиться к следующему бракосочетанию.

Я шел из бани. То есть поднимался из подвала здания на свой шестой этаж, туда, где и размещалась наша редакция. Шел пешком, чтобы совсем не остаться без мышечной нагрузки. В девятом часу вечера полутемные коридоры смотрели на меня в недоумении и некоторой тревоге. Неужели даже в выходные нельзя передохнуть от вас, словно вопрошали они. Я как мог их успокаивал. Говорил на каждом этаже, что иду из бани…

В свое время открытие, что в подвале есть душ, сильно укрепило меня морально. Летом без качественного мытья… я дошел бы до степеней известных на радость, например, А-вой, которая очень хотела, чтобы после развода я жил в коммуналке. «Непременно в коммуналке, — горячилась она, — чтобы присутствовали свидетели его моральной и физической деградации!» Да без душа я бы и без свидетелей деградировал!

В один из первых вечеров в редакции я был подвергнут суровому расспросу охранника Вити. Тот обходил на ночь свои владения, проверяя двери и выключая свет. Открыв дверь в наш кабинет, он тут же распорядился:

— Поздно уже. Домой пора.

— Здесь мой дом, — сказал я жалобно. — Я из семьи ушел.

Судя по его взгляду, Витя оценил мой поступок. И немного подумав, совсем другим тоном предложил:

— Тут это… душ есть в подвале. Если что — я ключ дам.

Я был тронут. И его душевной подвижкой к солидарности. И существованием душа. Некто вне меня обо мне позаботился. Некто во мне возликовал. Некто во мне показывал язык А-вой и ее товаркам.

А Витя позже признался:

— Я тоже уходил от жены. Целый год жили порознь.

— Го-од?

— Ага. Потом вернулся.

— Чего так?

— А плохо без жены, — просто сказал он.

Тут я с ним был согласен. Плохо без жены. Но еще хуже мне было бы без душа. И тут я вспомнил, как посещает баню боцман Черкашин. Была у меня такая новеллка. Про жизнь сахалинскую. Даже где-то опубликованная. А тут вдруг вспомнил: эка, славно как ложится-то. И вообще, Сахалин — это славно. Вспоминать и вспоминать…

Все это не шибко историческое событие происходит в приморском городке, прикрытом от морозов теплым дыханием моря. Происходит после лихого снежного заряда, когда ветер еще мечется как потерянный между домами, а собаки, пользуясь моментом, аккуратно усаживаются на перекрестках и, смакуя, отлавливают мокрыми носами проносящиеся запахи.

Боцман Черкашин, одетый соответственно, идет из бани. Он идет мимо снежной горы, где дети играют в различные виды взрослых, поднимается по недлинному трапику к стандартному четырехэтажному дому, краска на котором съедается солеными ветрами за какой-нибудь месяц. Боцман думает об общежитии, о сытном обеде, о своем пароходе, штормующем сейчас в районе мыса Крильон. Вот тут-то боцмана и подстерегают.

Невеликий такой парнишка, лет пяти-шести, обгоняет Черкашина, разворачивается и плюхается ему прямо под ноги.

— Аккуратнее, брат, — говорит боцман, поднимая пацана. — Так и уши оттопчут.

И следует дальше, прибавив к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе и мысль о занятной ребятне. Но боцмана продолжают подстерегать. Этот же мальчишка. С теми же трюками и шлепаньем под ноги. Черкашин озадачен. И потому спрашивает не очень уверенно:

— Тебе, может, того… надо чего?

— Не чего, а кого. Отца ему надо, — слышит он строгий женский голос.

Пока моряк определяется со сторонами света, хлопает подъездная дверь, и на крыльце появляется молодая женщина. В халатике, прихваченном одной рукой на груди, другой — у подола. В тапочках на босу ногу.

Женщина не накрашена, и Черкашин не может определить — симпатичная она или нет.

— Отца ему надо, — повторяет женщина. — А мне не надо мужа. То есть муж мне — во, — показывает женщина на горло, на мгновение отпустив халатик на груди. — И что тут делать, а? — спрашивает также она.

Черкашин молчит, продолжая машинально отряхивать притихшего мальчугана. Но притихшего ненадолго.

— Ну и будь моим папкой. Чего тебе? — спрашивает пацан снизу.

— Вы кто по профессии? — деловито интересуется женщина.

Черкашин лаконично отвечает.

— A-а, дракон, — говорит женщина бесстрастно, демонстрируя знакомство с морским сленгом. И уже обращаясь к сыну, добавляет: — Пойдем обедать, что ли, мелкий собственник?

И Черкашин продолжает путь свой из бани, прибавляя к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе, занятных пацанах и мысль о женщинах без мужей.

Сам-то боцман уже дважды разведен — работа такая. И последний развод, как Черкашину начинает казаться, он пережил именно с этой женщиной. «Ну и хватит, наверное, с меня», — также думает он.

Отвлекся на минуту от текста, чтобы бросить окурок в унитаз. Бросил, спустил воду. Ни хрена, подлец, не тонет. Тут-то я вспомнил плакатик, висевший в туалете Сахалинского книжного издательства: «Мужики, не бросайте окурки в унитаз. Они размокают и плохо прикуриваются. Сонька Золотая Ручка». Типичный островной юмор.

Смотался я на Сахалин ранней осенью. На пару дней смотался. Звучит? На пару дней… Конечно, не за свои бабки. Сахалинцы расщедрились. Юбилей там отмечали местного книжного издательства, которому я не чужой. В конце 80-х и поработал на острове, и книжечку выпустил. И теперь вот их щедротами приехал на юбилей. Гуляли так, как только сахалинцы умеют, — словно последний раз в жизни.

Друг Вовка пришел с очередной беременной женой. А та — с приятельницей, Галкой. В общем — Галка. Приятельница. Одна. И после всяческих застолий определили нас с ней на какую-то квартиру. Где мы всю ночь и прокувыркались. Хоть и выпили без меры, но сахалинская закуска — гребешки, крабы, икра — держали в тонусе. Тут даже такой пожилой хрен, как я, раздухарился. Пару раз даже с кровати упали. С Галкой. А та, хоть хрупкая на вид, с маленькой грудью и с попкой с арбузик, но вахту стояла как старый морской волк. Отец у нее стархмех на «Алдане». Может, в этом все дело. И еще все время подо мной изворачивалась, словно не веря, что я ее пригвоздил.

Часов в пять утра она все же притомилась и рванула домой — экзамен у нее был днем, чего-то такое по литературе. Филологиня она. А подробнее я не выяснял. Не до изящной словесности нам было.

А я только задремал, как звонок в дверь. Я даже сначала подумал, что снится. Потом подумал, что Галка чего-нибудь забыла. Лифчик там или колготки, мало ли… Открыл дверь, в трусах и с дурацкой ухмылкой на лице. Фиг там! Стоит мужик, помню, борода всклокоченная, видно, что тоже всю ночь квасил, и дико на меня смотрит. Сначала я опять подумал: Галкин хахаль, во, блин, влип. Стоило на Сахалин летать, чтоб получить по морде, можно было и в Москве на то же самое нарваться запросто.