Александр Яковлев – Купание в Красном Коне (страница 17)

— Ну ладно. Я пойду осмотрюсь. А ты сиди тихо. Если увидишь, что она плывет — заметь, откуда и куда. Хотя вряд ли…

Он удалился в заросли вдоль берега, сгорбленный и настороженный, стараясь не шлепать в воде сапогами. А я остался на съедение комарам, которые налетели тучей, стремясь не упустить редкую возможность. Я поднял до ушей воротник тонкого свитера, сунул руки в рукава и замер, глядя вдоль исчерченной, теперь уже не синей, а стального отлива поверхности воды. Мне все казалось, что разбегаются под острым углом невысокие переливающиеся волны, выталкивая вперед и вперед, очень быстро и ловко, стремительное маленькое тело. Но это ветер резвился.

Потом послышался легкий шорох. Кажется, сам воздух издал этот шорох, когда на мою полоску сухой земли выбралось небольшое существо. Я сказал бы, похожее на крысу. Но оно не внушало мне ни капли отвращения, я даже спросил себя об этом.

Существо замерло, глядя на меня маленькими, наверно, испуганными черными глазами и забавно дергая усами. Я шевельнулся, сгоняя комара со лба, и оно тут же бросилось в воду и исчезло. Вскочив, я добежал до плотного зеленого травяного ковра, уходящего в воду, с осторожностью вступил на него, чувствуя под ногой тяжелое его колыханье…

— Куда ты вылез на сплавину? — бешено зашептал Сашка, бесшумно появляясь слева из кустов.

— Да не бойся, не утону, — сказал я.

— А мне черт с тобой, что ты утонешь, — сказал он. — Из деревни тебя видно.

Когда мы тем же макаром — я у Сашки на плече — выбрались опять на дорогу, за нашим продвижением наблюдали два парня. Они собирали «урожай». Один, рыжий увалень, добродушно щурился, поддерживая за края наполовину загруженный мешок. Другой, чернявый и щуплый, ловко орудовал веником, сгребая в совок пшеницу, извилистой широкой полосой пролегавшую в дорожной пыли. У обочины стояла новенькая красная «Ява» с коляской.

— Бог помощь, — сказал Сашка, потирая плечо. — Неплохо вы устроились.

Он запросто мог начать разговор с первым встречным. И ему всегда отвечали доброжелательно.

— Чего же добру-то зря пропадать, — лениво проговорил парень с мешком.

Чернявый на нас даже и не взглянул.

— С зерна-то сойди, — сказал Сашка. Он сказал это, когда мы уже отошли от парней метров на двадцать. — Повылазило?

Я молча сошел в колею.

— А волки здесь есть?

— Есть.

— Бьют их?

— А как же. Святое дело.

— Странно. Говорят, полезный зверь, санитар природы.

— Был санитар. Теперь больше по помойкам. Человеческий фактор. Зараза от него.

— От кого? А, от волка… Конечно, помойка — вещь надежная.

— Во-во.

Я понял, что он бережет дыхание, и тоже замолчал. Так мы и дошли до деревни.

Но деревни, как таковой, не было. А стояли поодаль друг от друга всего три избы, правда, вполне крепкие на вид. Между ними росла крапива на «могилах» прежних домов.

Средний из трех домов, которые все стояли по одну сторону улицы, довольно симпатичный домик, под железной крышей, как раз и являлся «частной собственностью» Сашки. Старуха, продавшая ему дом, оговорила себе право умереть в родных стенах и не заставила себя долго ждать.

Сашка потоптал крапиву у крыльца, уже успевшую вымахать чуть не в человеческий рост, с усилием открыл перекошенную от сырости дверь без замка… Под нашими ногами заскрипели давно не тревожимые сенные ступени.

В комнате был разгром, просто удивительный. Пол и широкие лавки вдоль стен были усеяны клочьями ваты, надерганной из выпотрошенных, валявшихся тут же матрасов и подушек.

— Крысы поработали, — сказал Сашка. — Да ты не бойся, — заметил он мой настороженный взгляд. — Раз хозяева пришли, они притихнут. Располагайся. Приберись тут немного, а я пойду капканы ставить. Часам к десяти готовь ужин. Консервы и концентраты пока не трогай. Плитка в кухне.

Вот сколько поручений он мне выдал, объяснив заранее, что я на положении «охотника без снастей» и в мои обязанности автоматически входит уборка, стряпня… В общем, все, чем ему неохота заниматься. Вознаграждение — треть добычи.

«Ну-ну, пофантазируй, коль Господь не умудрил. Да только поля ржи от этого никак пшеничными не станут, поскольку таковыми и не являлись изначально. Дальше. Как было не заметить, что парни, собиравшие „урожай“, как ты выразился, испугались, увидя нас. Да, да! Испугались. Но ведь тебе же невдомек, что зерно это — колхозное. И хоть гори оно синим пламенем у всех на виду — трогать его, то бишь брать лично себе, не моги! Такая вот штука, милый Сережа. И зерно они собирали то же — рожь. Да и все остальные твои бредни… Охота выставлять меня дураком? Волки на помойках… Да уважающий себя человек здороваться со мной не будет из-за этих „помоешных“ волков. Фактор человека — да, есть. Но для волков он выражается в том, что им легче прокормиться, следуя за стадами, чем в лесу. Что еще? А, крысы… Плевать они хотели на хозяев. Это они зимой в избе шуровали. А сейчас, летом, они перебрались на скотный двор. Ну и так далее. Не буду больше комментировать, а то злиться начинаю.

Так вот. Я отправился ставить капканы. И его не взял с собой вовсе не потому, что он „охотник без снастей“. Хотя такие понятия и условия работы есть, я их не выдумывал. Не взял я его потому, что он просто не успел бы за мной. Уж кто-кто, а я-то знаю в себе эту вдруг неведомо откуда берущуюся во мне злость на промысле: бежать и бежать, умереть, но сделать. Правду говорю: со мной давно уже никто не работает в лесу — выдыхаются быстро. Я один могу обработать угодья — в пору двум-трем промысловикам-профессионалам. Заякал я что-то… Но когда попадаю в лес, мне кажется, это он начинает меня подпитывать какой-то тайной своей энергией. Хотя я ему вроде бы и не друг… А впрочем, кто там разберет? Но, во всяком случае, именно в лесу я становлюсь столь раздражителен с людьми Сережкиного склада. Ну ладно, фантазируй сколько влезет, но там, дома. Когда же пришла пора работать — всё! Делай. А у них и тут одни фантазии. А дело стоит и томится. Правда, я чувствую, как дело просто изнывает, когда его не делают, а все ходят вокруг да около, теории всякие придумывают, последствия просчитывают. В общем, все верно: маниловщина, обломовщина и что там еще? И сколько же будет это жить в русском человеке? Мне кажется, что по возвращении в город я сам подхватываю всю эту заразу и потому там, в городе, выслушиваю весь Сережкин бред довольно спокойно. Там все такие. Не бросаться же на всех?

И тем не менее удивительно кому-то, но мы с ним друзья! В сущности-то он ведь очень хороший парень. Просто ему не хватает воли. Как и всем городским. Хотя зачастую они путают волю с жестокостью, выпестованной в них городом. Но это совершенно разные вещи. Согласитесь, что сделать карьеру может и безвольный человек. Тьма тому примеров.

А мне по душе такие парни, как, скажем, Таманцев. Ей-богу, я до сих пор чертовски рад, как вовремя ко мне попала эта книга. Я перечитал ее раз пять. И еще, конечно, перечитаю. Ну и конечно, каждый раз думаю, что жаль, время не то. Поздновато родился. Поздновато… Да что уж теперь…

А в Сережке я умудрился увидеть Андрея Блинова. Из той же книги. И опять пожалел, что время не то. Сразу бы стало ясно, кто чего стоит.

Вы полагаете, что все это время, пока я разглагольствовал, я стоял на месте и пыжился петухом? Ничуть не бывало! За этими раздумьями я обежал все примеченные по дороге в деревню придорожные канавы и озерки. Там, по чистым следам, оставленным среди ряски, я видел пути движения ондатры. И кстати, с чего ему пришло в голову, что я боюсь назвать ондатру ее именем? Черт знает что…

Пару раз я влетел по пояс в болото. Темно, не видно же ничего. Естественно, вымок. Но ничего Сережке, конечно, не скажу — у нас все должно быть хорошо… Что бы ни случилось.

Ставил я не только капканы — на них надежда слабая. Ставил я и самоловы. Между прочим, сугубо браконьерская страшная снасть: два ряда острейших стальных крюков на рамках. Вот почему я тогда злился на дороге, когда заговорили об охране природы… Да понимаю я, милые мои, что это не джентльменское отношение к природе, прекрасно понимаю! Но посмотрите, что делается кругом с этой самой природой! Имеющий глаза да увидит. Причем делается просто так. Ну то есть так просто, что даже непонятно зачем. А я не могу вернуться в город с пустыми руками. Ни я себе этого не прощу, ни город — мне. Зимой будет не на что жить и учиться. Да и какие мы, к черту, браконьеры? Настоящие браконьеры уже месяц назад всё выбрали здесь, где мы пугливо суетимся. Мы так, по мелочи. Шапки на четыре взять, и то ладно…

Еще издалека я заметил свет в открытой настежь двери нашего дома. И вновь подступившая злость добавила мне сил. Хороший ты парень, Серега, но пеняй на себя. Кстати, тут же, на бегу, я вспомнил, да никогда, в общем, и не забывал, как в школе, в шестом, кажется, классе, когда я только приехал из деревни в город, у меня были постоянные конфликты с одноклассниками, да и с одноклассницами тоже. Ну не нравились мне их манерность, высокомерие и жеманство, которые, если разобраться, прикрывали обычную слабость и душевную хилятину. Это уж потом я, скрипя зубами, ради достижения более высоких целей, перестал, вернее, заставил себя не обращать внимания на все это. Но тогда… Многие парни там уже занимались в различных секциях. Самбо, карате… Да я еще и понятия не имел, что это такое, по старинке надеясь на деревенскую свою дубленую шкуру. И доставалось мне попервам здорово. Весьма чувствительно. И для самочувствия, для самолюбия чувствительно. Ну, а Сережка почему-то вступался за меня. Хотя помощи от него в драке — ноль. Особенно, когда пора бежать. И ему тоже, значит, перепадало. Правильно. Чего лезешь? Из принципа? Ну так получи… В общем, на том и сдружились. Я, конечно, одолел потом всю эту нехитрую премудрость и психологию драки — была, оказывается, предрасположенность. Но дружба наша осталась. Хотя это и не значит, что я прощаю ему его безалаберность. Извини, друг мой, но надо тебя воспитывать. Иначе живо сгинешь в нашем добродушном мирке.