Александр X – Контур обречённых (страница 5)

— Мы хотим зафиксировать приоритет, — сказала Лиза.

— Правильно хотите. Что вы сделали на текущий момент?

Лиза изложила план: нотариально заверенный конверт с описанием алгоритма, режим коммерческой тайны по статье тысяча четыреста шестьдесят пятой ГК РФ, общество с ограниченной ответственностью как организационная форма.

Чегодаев кивнул.

— База у вас верная. Но неполная. Слушайте внимательно, я объясню только один раз, потому что повторение — удел учебников, а вы, судя по всему, люди умные.

Он достал из портфеля лист бумаги и начал писать — от руки, мелким, чётким почерком, каким пишут люди, привыкшие заполнять юридические документы от руки.

— Первое: нотариальный конверт — это хорошо, но недостаточно. Конверт фиксирует дату предъявления документа нотариусу. Он не фиксирует содержание документа с той степенью точности, которая нужна в суде. Поэтому мы сделаем так: описание алгоритма, подписанное всеми четверыми на каждой странице, заверяется нотариально в трёх экземплярах. Один — вам. Один — нотариусу. Один — мне, на хранение. Если через пять лет кто-то подаст патент на ту же архитектуру, мы предъявим все три экземпляра и выиграем спор о приоритете.

— Второе: режим коммерческой тайны — это правильный инструмент для защиты алгоритма как ноу-хау. Но он требует организационных мер. Вы должны вести журнал доступа к секрету производства. Каждый, кто имеет доступ к алгоритму, должен расписаться в этом журнале. Каждая копия алгоритма должна быть учтена. Если вы этого не сделаете, а через три года кто-то из ваших же сотрудников уйдёт к конкурентам и унесёт идею, вы не сможете доказать, что он нарушил режим тайны. Потому что режима тайны не было — был только конверт.

— Третье: ООО — это хорошая форма для старта. Но имейте в виду: если вы будете выводить деньги через дивиденды, а компания обанкротится, кредиторы могут попытаться привлечь вас к субсидиарной ответственности. Поэтому в будущем, когда появятся серьёзные контракты, переходите на холдинговую структуру с ЗПИФом.

Он остановился, посмотрел на пластинку GaAs, лежавшую на столе.

— Это у вас образец? — спросил он.

— Да, — сказал Илья. — Из старых запасов «Росатома». Списанный, некондиционный. Но для тестов подойдёт.

— Похвально, — сказал Чегодаев. — Теперь о параллельном импорте. Я знаю таможенного брокера в Новосибирске. Он специализируется на высокотехнологичном оборудовании. Он понимает, как маркировать высокочастотные GaAs-компоненты, чтобы они прошли таможню без проволочек. Не потому что он нарушает закон — потому что он знает закон лучше тех, кто его пишет. Я дам вам его контакты. Когда получите грант — звоните.

— А если не получим? — спросила Ася.

— Получите, — сказал Чегодаев. — Потому что российское право в сфере интеллектуальной собственности — это не свод запретов. Это набор инструментов, каждый из которых работает в определённых условиях. Ваша задача — не жаловаться, что инструменты несовершенны, а выбирать правильный инструмент для правильного момента. Грант — это тоже инструмент. Всего лишь инструмент. Вы его получите, потому что умные люди с хорошей идеей всегда получают грант Фонда Бортника, если правильно заполнили форму и не поленились приложить все документы. Фонд существует именно для таких, как вы. Просто большинство таких, как вы, не доходят до подачи заявки, потому что сайт висит.

Все четверо переглянулись. Чегодаев был прав про сайт, и это означало, что он действительно знал, о чём говорит.

— А ваша роль? — спросил Матвей. — Вы консультируете нас разово или...?

— Или, — сказал Чегодаев. — Я видел много стартапов. Большинство умирают не от отсутствия денег, а от юридической неграмотности. Инвесторы разводят, партнёры кидают, государство давит, конкуренты воруют. Тот, кто выживает, — это тот, кто понимает правила игры. Я помогу вам понимать правила. Не из альтруизма — у меня стандартная ставка патентного поверенного. Просто я люблю свою работу. Особенно когда клиенты — не очередные «хотели бы запатентовать вечный двигатель», а люди с настоящей идеей. А у вас, — он снова посмотрел на листы из лабораторного журнала, — настоящая идея. Сырая, дерзкая, скорее всего, неработоспособная в текущем виде. Но настоящая.

Он встал, собрал бумаги, убрал в портфель.

— Конверт готовьте. Завтра у нотариуса я буду с вами. Адрес и время я пришлю. Дальше — подавайте заявку на грант и начинайте строить ваш гибридный вычислитель. Когда заработает — звоните. Когда не заработает — тоже звоните. Я видел, как неработоспособные идеи становились работающими после правильной юридической упаковки. Это тоже часть инженерии, просто другая её ветвь.

Он пожал каждому руку и ушёл так же, как пришёл — ровно вовремя, без лишних слов, без прощаний. За окном снова начался дождь.

Вечером того же дня Илья получил от казахстанского посредника счёт на оплату — значит, цепочка работает и компоненты реально есть. Срок поставки после предоплаты — двенадцать недель.

— Три месяца, — сказал он, глядя в монитор. — И нужен аванс.

— Сколько? — спросил Матвей.

— Треть суммы. Я внесу своё выходное пособие и накопленные за годы в „Росатоме“ премиальные, — спокойно сказал Илья. — Это закроет треть аванса. После этого мой личный счёт действительно станет нулевым. Возможно, мама будет против такого решения, но… у меня всё равно нет других вариантов использования этих средств. Только вот, три месяца мы не можем строить прототип.

— Можем, — сказала Лиза. — Мы можем писать софт. Математическую логику вероятностных весов можно отлаживать на кремниевых эмуляторах — просто считать нелинейности софтом, а не физикой. Медленно, неэффективно, но можно. Зато к моменту, когда GaAs-чипы придут, у нас будет готовое программное ядро, и мы сразу увидим, где софтовое приближение расходится с реальным железом.

— А математический аппарат? — спросила Ася.

— Я займусь, — сказала Лиза. — Струнная компактификация данных. Я покажу, как сворачивать многомерные тензоры в пространства Калаби-Яу. Это ускорит поиск корреляций на порядки. Теоретически.

— А я займусь нейромодуляторами, — сказал Матвей. — Тем, что мы обсуждали вчера: дофаминовый контур, норадреналиновый контур, ацетилхолиновый. Архитектурные аналоги. Если мы хотим, чтобы «Резонатор» не галлюцинировал, мы должны встроить модуляцию прямо в архитектуру, а не добавлять её потом.

Илья кивнул. Он уже открыл файл с документацией на кремниевый эмулятор, который они скачали из репозитория с открытым кодом (ещё одно спасибо мировому научному сообществу, которое пока не было их конкурентом, а было их фундаментом). Эмулятор был медленный, сырой, требовал странных зависимостей и не работал под Windows. Но это было хоть что-то.

Ночью они сидели в коворкинге Академпарка — Илья договорился о круглосуточном доступе за скромную доплату. Коворкинг был пуст: обычные резиденты расходились по домам к восьми вечера. Горел только свет над их угловым столом, где они расставили ноутбуки, распечатки и термосы. За окном чернели сосны. Где-то вдалеке, над темным массивом леса, высилась труба ТЭЦ — три красных огонька сигнальных маяков на фоне низкого ночного неба.

Матвей и Илья вышли на балкон. Дождь наконец прекратился. Воздух был свежий, почти осенний, хотя шёл июль.

— Три месяца, — сказал Матвей. — Пока наша заявка будет болтаться на экспертизе. Если за эти три месяца ожидания мы не напишем архитектуру, которая докажет, что мы вообще стоим этих грантовых денег, то... Идея без денег ничего не стоит.

— Это не так, — сказал Илья. — Идея без денег — это просто идея. Идея с деньгами — это ответственность. Ты просто боишься ответственности.

— Я боюсь, что ответственность измеряется не только деньгами, — Матвей не закончил. — Но и перед...

— Перед кем?

— Перед теми, кто поверит в нас. Перед теми, кто даст нам эти деньги. Перед теми, для кого мы всё это делаем. А главное — перед самой идеей. Если мы её уроним, никто другой её не поднимет. Потому что никто другой не понимает, что это такое.

Илья молчал. Он смотрел на огни Академгородка — редкие, разбросанные, но живые. В одном из этих огней, может быть, сидел сейчас такой же, как они, непризнанный аспирант со старыми листами бумаги, дешёвой ручкой и мечтой. Или будущий инвестор, который через фразу-другую вложит в них миллионы. Или будущий чиновник, который попытается их закрыть. Пока всё это было в будущем.

Пока было только настоящее: дождливый июль, четверо друзей, грантовая заявка и три месяца ожидания.

— Справимся, — сказал Илья. — Мы всегда справлялись.

— Мы никогда не делали ничего подобного.

— Тем интереснее.

Они вернулись в коворкинг. Ася уже засыпала над блокнотом — на последней странице было написано: «Вопрос: является ли адаптация к несправедливым правилам формой согласия с ними? Или это единственный способ дожить до момента, когда правила можно будет изменить?» Лиза настраивала среду для эмуляции — что-то командной строкой, быстро, без колебаний, как будто разговаривала с машиной на её родном языке.

Матвей сел за ноутбук и открыл новый файл. Назвал его «Резонатор_0_1_архитектура». Написал первую строку: «Цель данного документа — описать архитектуру вычислительной системы, основанной на принципе минимизации свободной энергии в пространстве вероятностных весов». Остановился. Перечитал. Продолжил.