Александр X – Контур обречённых (страница 7)

— Это правильно, — сказал он. — Пауза. — Это очень неправильно, что это правильно.

Экономия пробега составила семнадцать процентов. Для склада с оборотом в несколько миллионов рублей в месяц это означало сотни тысяч рублей экономии в год — на одном только топливе для погрузчиков, не считая амортизации и времени персонала.

Сергеич, которому Палыч позвонил сразу же, приехал через час с ящиком пива, как обещал, и ещё с одним — сверх обещанного. Он долго стоял перед стойкой, смотрел на мигающие светодиоды и наконец спросил:

— Ребята, а вы вообще понимаете, что у вас получилось?

— Пытаемся понять, — честно сказал Матвей.

— Вы не пытайтесь. Вы продавайте. Я первый клиент. Беру на год. Сколько?

Цену они тогда назвали смешную — просто аренду оборудования плюс скромные деньги на зарплату. Сергеич согласился не торгуясь, что было лучшим доказательством того, что цена действительно смешная и надо бы её поднять. Но это будет потом. Сейчас они просто смотрели на работающий прототип и не могли поверить, что он работает.

В ту же ночь, уже под утро, когда Сергеич уехал, а Ася заснула прямо на раскладушке, не дописав очередной вопрос в блокноте (там осталось: «Вопрос: если машина нашла решение, которое мы не понимаем, кто на самом деле решил задачу — она или...» — на этом месте ручка соскользнула), — в ту же ночь Илья заметил аномалию.

Он перепроверял логи GaAs-чипа — просто на всякий случай, потому что первый запуск всегда выявляет скрытые проблемы. И увидел то, чего не ожидал. На определённых тактовых частотах — тех самых, на которых «Резонатор» просчитывал маршруты погрузчиков, — сигнал запаздывал на 0.0001% меньше расчётного. Не больше — меньше. Как будто чип на микроскопическую долю секунды опережал то, что предсказывала теория.

Илья проверил осциллограф. Перезагрузил. Изменил тактовую частоту. Эффект исчез при одних частотах и снова появлялся при других — узкая полоса в районе двухсот десяти мегагерц. Он просидел над этим до рассвета, но так и не нашёл объяснения.

— Ладно, — сказал он себе, закрывая ноутбук. — Погрешность измерительного оборудования. Или наводка от фотонного контура. Или просто усталость.

Он занёс наблюдение в журнал с пометкой «требует повторных измерений» и лёг спать. Через несколько месяцев эта аномалия всплывёт снова, и уже не как погрешность, а как первое проявление эффекта, который позже назовут темпоральной блокадой. Но это — в будущем. Пока — просто запись в журнале и усталый инженер, спящий на раскладушке рядом с работающим прототипом.

Новость о первом успешном тесте разошлась по сарафанному радио Новосибирска с такой скоростью, какой не добиться никакой рекламной кампанией. Сергеич рассказал знакомым — владельцам автосервисов и небольших транспортных компаний. Те рассказали своим. Через неделю у команды было три мелких заказчика: ещё один склад, служба доставки еды и небольшая транспортная компания, занимавшаяся междугородними перевозками. Деньги были копеечные — хватало на аренду коворкинга и на лапшу быстрого приготовления, которой они питались в режиме «две пачки на четверых». Но это были первые живые подтверждения того, что идея работает не только в теории, не только на тестовых данных Сергеича, а в реальной жизни — с грязными данными, неполными накладными и вечно опаздывающими водителями.

Именно тогда в коворкинг приехал Геннадий Петрович Ушков.

О нём в новосибирских деловых кругах говорили разное. Одни называли его «бизнес-ангелом» — за готовность вкладывать в стартапы на самой ранней стадии. Другие — «стервятником» — за то, как он эти стартапы потом поглощал. Третьи предпочитали нейтральное «человек девяностых» — и это было, пожалуй, самое точное определение. Ушков сколотил состояние на перепродаже цветного металла в ту эпоху, когда заводы банкротились, а их оборудование продавалось за копейки. Теперь, в свои пятьдесят восемь лет, он хотел выглядеть солидно. Он инвестировал в инновации — не потому что понимал их, а потому что это звучало солидно на встречах с другими такими же, пахло будущим и давало право носить пиджак с нашивкой «инновационный предприниматель» на деловых форумах.

Он приехал на Mercedes GLS с водителем. Водитель остался в машине — читать газету «Коммерсантъ» и пить кофе из термокружки. Сам Ушков — грузный, в костюме, который стоил как весь их прототип, — вошёл в коворкинг, осмотрел помещение с видом человека, ожидавшего увидеть что-то более впечатляющее, и направился к угловому столу, где стояла алюминиевая стойка.

— Это оно? — спросил он, указывая на стойку пальцем с золотым перстнем.

— Это, — сказал Илья.

Ушков обошёл стойку кругом. Постоял. Посмотрел на осциллограф. На фотонный сопроцессор. На капельницы системы охлаждения. Вероятно, он ожидал увидеть нечто вроде дата-центра из рекламных буклетов — ряды серверных шкафов, мигающие синие диоды, кондиционированный воздух. А увидел алюминиевые профили, изоленту, помпу от кофемашины и четверых молодых людей с красными от недосыпа глазами.

— Сколько? — спросил он.

— Что — сколько? — не понял Матвей.

— Сколько вы хотите за долю?

Матвей и Илья переглянулись. Они ещё не обсуждали оценку компании — им не приходило в голову, что кто-то захочет оценить четыре алюминиевые стойки и арендованный угол в коворкинге.

— Мы не продаём долю, — сказал Матвей. — По крайней мере, пока.

— Все так говорят, — улыбнулся Ушков. Улыбка была широкая, но не добрая — такая улыбка бывает у людей, которые привыкли, что их предложения не обсуждаются. — А потом приходят ко мне и просят денег на любых условиях. Давайте сразу к делу. Я предлагаю три миллиона рублей за восемьдесят процентов компании. Вы остаётесь при двадцати, работаете, развиваете продукт, я не вмешиваюсь. Чисто финансовый партнёр.

Повисла пауза. Три миллиона рублей — это было в шесть раз больше гранта, за который они боролись. Это были деньги, которые могли оплатить аренду на год вперёд, закупить нормальное оборудование, нанять ещё одного инженера. Это была сумма, которая превращала мечту в работу.

— Восемьдесят процентов, — повторила Лиза. — За три миллиона. То есть вы оцениваете компанию в три миллиона семьсот пятьдесят тысяч рублей.

— Совершенно верно. — Ушков, кажется, не ожидал, что девушка с ходу посчитает капитализацию в уме.

— А на основании чего? — спросила она. — У нас три контракта. Каждый приносит около тридцати тысяч рублей в месяц. Это девяносто тысяч. Умножаем на двенадцать — миллион восемьдесят тысяч годовой выручки. Но у нас ещё нет годовой истории. У нас три недели.

— Вот именно, — сказал Ушков. — У вас три недели. Вы никто. Без меня вы так и останетесь никем. Я даю вам не деньги. Я даю вам статус. Связи. Возможность выйти на настоящих заказчиков, а не на эти ваши склады автозапчастей.

— А зачем вам восемьдесят процентов? — спросила Ася. — Почему не пятьдесят один? Или не сорок девять?

Ушков посмотрел на неё, как на ребёнка, задавшего бестактный вопрос.

— Потому что я беру на себя все риски. Вы молодые, вы ничего не понимаете в бизнесе. Я таких, как вы, видел — загораются, а через полгода прогорают. Я рискую деньгами. Вы рискуете только временем. Справедливо, если контроль будет у того, кто рискует.

— Мы рискуем не только временем, — сказал Матвей. — Мы рискуем идеей.

— Идея без денег ничего не стоит.

— Вы повторяетесь, — заметила Лиза.

Ушков перестал улыбаться.

— Я сделал предложение, — сказал он. — Думайте. Но недолго. Через месяц вы придёте ко мне сами, но условия будут хуже. Сейчас три миллиона за восемьдесят процентов. Через месяц — два за восемьдесят пять. Ещё через месяц — миллион за девяносто. Потому что без денег вы сдохнете, а денег вам никто, кроме меня, не даст. Я единственный, кто готов рисковать. Остальные будут ждать, пока вы докажете, что чего-то стоите. А доказать без денег вы не сможете. Парадокс. — Он, кажется, гордился этим словом.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение липкости, как будто в комнате побывало что-то скользкое. Водитель отложил «Коммерсантъ», Mercedes мягко отъехал от входа. Четверо остались стоять вокруг стойки.

— Три миллиона, — сказал Илья. — Это...

— Это кабала, — сказала Лиза. — Восемьдесят процентов за посевные деньги — это кабала. Мы станем наёмными работниками в собственной компании. При следующем раунде наша доля размоется ещё. Через два-три года у нас останется пять процентов и право уйти.

— А если без следующего раунда? — спросила Ася. — Если на эти три миллиона мы построим продукт и начнём зарабатывать?

— Тогда Ушков получает восемьдесят процентов прибыли просто за то, что однажды дал три миллиона. Это называется «инвестиции», но на самом деле это покупка контроля по цене входа. Мы продаём будущее за копейки.

— А что предлагаешь ты?

Лиза вздохнула. Она уже думала об этом — заранее, потому что знала: рано или поздно такой разговор состоится.

— Есть цивилизованные инструменты привлечения инвестиций. Конвертируемый заём с valuation cap. Инвестор даёт деньги не в обмен на долю сейчас, а в долг с правом конвертации в долю на следующем раунде по заранее оговорённой оценке. Если компания вырастет — инвестор получает скидку за риск. Если нет — его долг остаётся долгом, и он не получает контроля. Для этого в российском праве есть статья четыреста двадцать девять точка два ГК РФ — опцион.