Александр Воропаев – В странных местах (страница 4)

Мы прошли через калитку. Сразу стало темно. Дорожка, петляя, вела между стволами баньяна, бодхи и других деревьев, мимо каменных фигур, тяжеловесных и неясных, мимо чернеющих провалов и груд валунов, поросших длинногривым мхом.

Мне, как всегда, стало жутковато, а Полина, немного сонная, почти не смотрела по сторонам. Для нее мрачный сад и лес вокруг усадьбы были частью детства, наверняка, она знала их как свои пять пальцев. Впереди виднелись ступени крыльца, над витражной дверью висели зажженные фонари, бросая на столбы портика и на чистый песок пятна желтого света. Я вскинул голову убедиться, что все светильники включены. Это была одна из моих привычных примет — если один из фонарей по какой-нибудь причине не горел, визит не сулил ничего хорошего.

Дверь открыла Елена. Как всегда очень опрятная, одетая в коричневое платье с черным передником. Сегодня она выглядела еще бледнее обычного. Под глазами залегли синюшные тени, шея могла поспорить белизной с кружевным воротником.

Я пробормотал приветствие. Никогда не знал, как с ней держаться. Она исполняла в доме роль и горничной и домоправительницы… и еще, очень возможно, любовницы Наума Яковлевича. Хотя в поведении ее на это ничего не указывало. Елена была слишком молода, тиха и робка, редко удавалось услышать от нее хоть слово за весь вечер, а в моем понимании мало какая женщина не преминула бы показать свой особый статус и доверительное отношение с хозяином богатого имения. Но однажды я случайно стал свидетелем происшествия, которое трудно трактовать в каком-нибудь ином смысле.

В тот раз парадная дверь под аркой портика оказалась заперта, на колокольчик не отвечали; я пошел к стороне особняка, смотрящей на реку, чтобы войти в здание через гостиную и, бросив рассеянный взгляд в глубину сада, возле каменной головы какого-то кхмерского чудовища или божка увидел их двоих. Но сначала я был привлечен фигурой именно горничной. Еще бы…

Она стояла. Платье на Елене было расстегнуто спереди до самого последнего крючка, видна бледная кожа и маленькие груди. Тесть сидел рядом на скамье, а может, стоял на колене и обнимал ее сзади за бедра. Губы его жадно прижимались к опущенной вниз руке девушки, к ладони. Глаза Елены были открыты, голова повернута в мою сторону, она обязательно должна была меня увидеть на открытом месте у дома, но не увидела — взгляд ее напоминал сомнамбулу. Мне почудились какие-то клокочущие звуки… В следующий момент я поспешил ретироваться. В тот день я даже не решился объявиться у Асмуса и поспешил домой. А приезжал я к нему, чтобы… не помню. Возможно, вернуть в его библиотеку какую-то редкую книгу, которую брала читать Антонина — я всегда оставался единственным мостиком между архивариусом и его дочерью. Со временем в таком качестве стала выступать и Полина…

Так вот: я вовсе не ханжа, никогда им не был, я понимаю, что между одиноким, не старым еще мужчиной и хорошенькой девицей, остающимися долгое время наедине, могут возникнуть любого рода отношения — особенно, когда мужчина занимает несравненно более высокий социальный статус и может соблазниться и воспользоваться своим преимуществом — но увиденная мною сцена выглядела отталкивающее. Покорная безвольность молодой девушки и темная фигура тестя… Бог им судья. Легко скатиться в морализаторство, а перипетии собственной жизни давно отучили меня от этого.

— Наум Янович ждет вас, — проговорила Елена, опустив глаза.

Я непроизвольно сжал руку, в которой нес сумку дочери. Он ждет? Осведомленность тестя пугала до чертиков.

Глава 2

2 глава. Тогда

Выйти на берег Волги было большим риском. На безлесой, открытой излучине красные могли застать их врасплох и тогда все — не уйти на замученных лошадках, пуля дырочку найдет. Но пробираться и дальше через лес, избегая даже малых дорог, беглецам уже стало невмоготу: глаза сломаешь, все время упираться взглядом в стену чащобы. И вдруг будет паром на ту сторону, к своим: как его найти, если не делать вылазки на простор реки? Берег правый, высокий — отсюда далеко видно.

— Ваше Благородие! И-ить?..

Николай отмахнулся от назойливого овода и повернул голову на возглас. Солдат, подняв палец, глядел в сторону реки. Над холмами висела плоская фиолетовая туча, тем более мрачная и тяжелая, что остальная часть неба была совсем чистая; не белесая и плоская, как днем, а глубокая и тягуче-синяя. От горы вдоль русла протоки бесшумно скользил биплан — этакая зеленая неповоротливая муха с ладонь величиной; и сейчас только, с опозданием, прилетел сердитый звук его пропеллера.

В округлившихся глазах рыжеватого башкира сквозил восторг вперемешку со страхом. Фуражка съехала на затылок.

— Это аэроплан, дура! — сердито бросил штабс-ротмистр Ромашов денщику Николая. — Не стой столбом, уводи коней в лес. Все от реки! — закричал он, страшно оскалившись.

Треск кустов заглушил его сорвавшийся на фальцет голос. Вскрикивая на лошадей, хлеща их по задам нагайками, кавалеристы спешно пробирались под защиту леса. Дикий шиповник хватался за одежду, ветви черемухи норовили ужалить в руку, в лицо, как будто мало было напастей за сегодняшний день, еще и природа ополчилась на них. Ромашов выхватил из ножен шашку и в бешенстве принялся рубить кусты. Лицо его побагровело, глаза выпучились, словно сейчас хватит апокалиптический удар. Боец, продиравшийся через подлесок рядом с офицером, отшатнулся, потянул своего коня за уздечку в сторону.

Это ожесточение просто реакция на смертельную усталость и недосып. Который день они бегут прочь, каждую минуту ожидая засады, града пуль в спину, не давая себе необходимого роздыха, потому что, если промедлить, дорога впереди может оказаться, уже перерезана врагом. Это кого угодно доведет до нервного исступления. Кривицкий знал, что в действительности штабс-ротмистр добрейшей души человек, редкая умница и даже пишет стихи. И это до сих пор, несмотря на ежедневный кровавый ералаш, всеобщее озверение.

На этом они с Николаем и сошлись. Сам он долгое время считал невозможным для себя прежнее занятие, но когда Ромашов, откровенно робея, принес на его суд тетрадку с виршами — может быть, и весьма любительскими, но, ничуть не погрешив перед истиной, определенно самобытными — что-то зашевелилось в душе Кривицкого, вновь припомнилось то особое чувство, когда и он жил одним лишь словом. Когда сам Брюсов ввел его в среду петербургских поэтов. Потребовалось время, чтобы великие потеснились и приняли его в свой круг небожителей, но главным было даже не это счастливое событие, а чувство обретения окрыленного, всемогущего слова, позволившего безвестному юнцу оседлать себя.

В бездумном лихолетье гражданской войны, тетрадка штабс-ротмистра оказалась едва ли не первой отдушиной, открытой форточкой в прежнюю мирную жизнь. Поэтому два дня тому назад, когда разразилась катастрофа и красные прорвались от Хвалынска, Кривицкий с Ромашовым оказались вместе в одной избе, за долгим ночным разговором. И, может, только потому они и выжили. Нынче с полуэскадроном, сократившимся до шестнадцати бойцов и двух офицеров, измотанные, без запаса провизии и боеприпасов, они пробирались на юг. Мечта была одна — найти переправу и перебраться на левый берег.

Полог леса отчего-то не становился гуще. Чем дальше они уходили от Воложки тем сосны становились все тоньше; пошли березки — чахлые, многие вполовину обломанные. Густой мох покрывал все пространство, из него торчали бурые камни, некоторые — с кибитку величиной, но опасность являли те, что прятались под мягким покровом. И речи не было, чтобы двигаться верхо́м. А над жидкими верхушками деревьев, перебивая внутренний монолог, раздражающе тарахтел мотор.

— Теперь у них еще и аэропланы, — пробормотал Николай. — А давеча броневой катер был на реке.

— Это каппелевские, — ответил штабс-ротмистр резко. — Черт возьми совсем, наших генералов, позволить захватить врасплох целый дивизион. Все оттого, что держат ниже своего достоинства докладывать в ставку истинное состояние дел. Или думают, вот-вот положение поправится — красные сами побегут от блеска их погон.

Да, Ромашов вымотался и несправедлив. Какие генералы? Ведь это он говорит о полковнике Степанове. Тот станет врать, докладывая по команде? Давно ясно, что причина неудач в другом. Разве можно бесконечно противостоять в разы превосходящим силам противника — тысячам штыков Фрунзе, Тухачевского. Стоит задуматься, почему у большевиков такое преимущество в людской силе, на одном добровольчестве и голой идее войну не вытянуть. А Народную армию генерала Каппеля бросают, как пожарную часть — от Казани на Симбирск, оттуда на Свияжск… Да не в этом дело, не в одних латышских полках — обыватель не верит в нас. И к тому же боится. Накуролесил в своей же округе от вседозволенности, или просто, чтобы выжить, и теперь страшится возврата прежнего урядника. А красные обещают ему совсем новое и грандиозное. Слова — сплошь звонкие, наполненные не тонкой вибрацией, а гремящей медью…

Но Кривицкий не стал спорить, физических сил на это не было. Исхудавший, щуплый, как подросток, одетый в защитную гимнастерку и уланские рейтузы, с солдатской винтовкой через плечо, кавалерийской шашкой и револьвером на поясе, Николай чувствовал себя шиллеровским разбойником. Только вот в поэмах благородные изгои бодры и остроумны, сентябрьская безжалостная мошкара их не ест и ноги они свои об камни не обивают. И что важно, высокие чела их всегда полны сознания, что предпринять; чего Кривицкий не мог сказать о себе. А солдаты смотрят на него с надеждой, как на спасителя. И их подвести нельзя. Хорошо все-таки, что он остался не один, а с Ромашовым. А тот к тому же формально старше по званию.