Александр Воропаев – В странных местах (страница 2)

— Что еще за глупости. Это целиком на наше усмотрение и если в интересах дела… — поднял полный подбородок господин.

Галка не дала ему закончить фразу, небрежно вернув постановление.

— Ну, печать, допустим, похожа на настоящую, а про допрос без адвоката и разрешение своевольно нарушать законодательство в бумаге ничего не сказано — чистой воды «слащёвщина». Я бы на твоем месте, Аркадий, с ними вовсе не стала разговаривать.

— А вы, я так понимаю, Галина Эрастовна Потапова, — возвысил голос чиновник, — которая еще с гимназической поры состоит на учете, как лицо вздорное, даже неблагонадежное, посещавшее марксистский кружок, et cetera*. Может, вы, все-таки, оставите нас с господином Кривицким наедине? К моему вящему удовольствию и, предполагаю, даже взаимному. Ничего с вашим товарищем не случится. Между прочим, Аркадий Александрович, если вы откажетесь говорить, то в силу упорного противодействия властям мы немедленно организуем постановление о вашем задержании. Сейчас же отправим к прокурору автомобиль. У вас такой уважаемый дед, зачем же его лишний раз огорчать? Ни нам, ни вам такое не нужно.

Грозный тон получался у него не очень убедительным. Непонятно, как он в таком случае управляется со своими подчиненными.

— Пройдемте в кухню, — сказал я. — Спрашивайте… Вы кофе не хотите? Как вас по имени-отчеству?

— Олег Игоревич Брумм, к вашим услугам. Жандармерия. Спасибо, но обойдусь и без кофию.

Галка последовала за нами и вновь заняла место у подоконника; лицо ее выражало непреложное намерение присутствовать при экзекуции.

— Ну хорошо, оставайтесь, — вздохнул на нее чиновник, усаживаясь на предложенный стул. — Что с вами поделаешь. Разрешите, Аркадий Александрович, я закурю?

Я поставил перед ним пепельницу, сам поднес зажженную спичку (…во избежание эксцессов) и сел напротив, сложив на скатерти руки, ожидая вопросов и страшась задавать те, которые настырно вспыхивали в моей голове. Жандарм, приступая, деликатно откашлялся. Кажется, он сожалел, что был резок в словах. Он вообще, наверное, слыл прелестным человеком.

— Итак, Аркадий Александрович, потрудитесь припомнить точно, когда и при каких обстоятельствах вы общались с вашей женой в последний раз.

Мне стало тоскливо; «последний раз» прозвучало опасно и холодно, словно скальпель, извлеченный из бархатного футлярчика.

— Здесь, в нашей квартире, …третьего дня, — ответил я.

— В воскресенье? — поднял скобки бровок чиновник. — И с тех пор вы не с ней не разговаривали — ни лично, ни по телефону? А где же она была затем? Вы не знаете? — Брумм подался вперед, пытливо глядя мне в лицо. — Как же так, Аркадий Александрович? Супруга три дня с кряду не ночует дома, а вы не волнуетесь, не пытаетесь ее разыскать. Она, в свою очередь, не извещает вас о своем местопребывании. Вы в размолвке?

— Нет, — ответил я, отводя глаза.

Что я должен был объяснить жандарму? Что за годы супружества моя жена хорошенько вышколила меня, даже выдрессировала, что она умеет пресечь мои еще зарождающиеся претензии одним только взглядом, более того, всего лишь удивленным поднятием тонкой брови; что у нее всегда имелись свои интересы, которые я не то что не разделяю, а даже и не вполне понимаю. Поэзия, живопись — это еще, куда ни шло. Я простой человек, приземленный и имею право не видеть в пестрой мазне на холсте какого-то возвышенного, необыкновенного смысла. Но этот ее салон, эти заумные разговоры о тонких планах бытия, о философской концепции того явления и этого — нужно быть одним из этой ее богемы, чтобы ночь на пролет жонглировать подобными словечками и при этом не свихнуться.

Три дня, он говорит… что там три дня — Антонина могла собраться за четверть часа, поцеловать меня и дочь в макушки и уехать на неделю, а то и две, лишь сообщив, что у нее неотложное дело где-нибудь в Чампасаке, или важная встреча, или симпозиум. Какой, скажите мне, может быть симпозиум у человека, неспособного приготовить для семьи… тарелку борща? Пребывающего в счастливом неведении, сколько стоит та же французская булка.

— Может быть, она ночевала у своего отца? — спросил Брумм, доставая из бокового кармана блокнот и заглядывая в него. — Архивариуса Наума Яновича Асмуса?

— Это вряд ли. Она не поддерживает с ним отношения.

— Вот как. А с кем поддерживает? К вам ходят ее приятели? Например, из этого ее артистического кружка или, может, знакомые по учебе в Шанхае. К ней вообще приезжали люди из Маньчжурии?

— Раньше у нас здесь много людей перебывало, — отвечал я. — Всех и не упомнишь. Случались гости и из Поднебесной*. Но это все было до войны. А после того, как я вернулся, все изменилось. Теперь Антонина, к счастью, старается не приглашать их в дом. Я не очень знаю, с кем она водится последнее время. Может быть, несколько человек… но фамилий я не припомню.

— Вам придется их все припомнить, сударь: и нынешних, и стародавних, — вежливо, но с нажимом сказал чиновник. — Они нам понадобятся. И о чем велись разговоры — тоже. Со всеми мыслимыми подробностями.

Он извлек из внутреннего кармана ручку-самописку, дорогую, малахитовую, и раскрутил колпачок, демонстрируя серьезность своих намерений.

— Зачем вам все это, Олег Игоревич?

— Зачем? — прищурился на меня жандарм. — Зачем… А вы знаете, милостивый государь, что ваша жена работает на иностранную разведку? Она у вас шпионка!

С минуту он смотрел на меня, подняв брови; плотная, поросшая рыжими волосками рука его держала перо авторучки над листом блокнота.

— Не очень-то вы удивлены, сударь, как я вижу.

Да. Его слова меня не поразили. Хотя, по всем понятиям, должны были. Но, к сожалению, в отношении Антонины ничему удивляться не приходится: она человек, живущий эмоциями, и, очень может быть, что могла увлечься и встрять в нехорошую историю… Подождите, но это, по крайней мере, означает, что она жива. Ни о каком… обнаруженном теле дело не идет. Самого страшного не произошло. Верно ведь?

— Значит, вы ее разыскиваете и она жива? — тут же озвучил я свою мысль.

— А может быть не живой? — встрепенулся Брумм. — Почему вы таким образом спрашиваете?

Потапова решила подать голос:

— Хорошо, господин жандарм, его жена, по вашему мнению, иностранная шпионка — кто его знает, может быть, Антонина запуталась и наделала глупостей, — но к нему-то самому какие у вас претензии? Аркадий обычный гимназический учитель, ветеран войны, между прочим, и к богемным кругам своей жены никакого отношения не имеет. И вообще, к вашему сведению, он сегодня получил от нее письмо, из которого следует, что она его оставила.

— Письмо? — спросил Брумм у Потаповой и тут же повернулся ко мне. — Но саму жену вы не видели? А может письмо принес на́рочный*?

— Оно стояло вот здесь, — указала Галка рукой. — Когда с час назад я пришла из гимназии. Аркадия еще не было; я его не трогала.

— А утром вы могли его не заметить? — спросил чиновник у меня — Не могли… Значит, еще сегодня днем, она была здесь, — задумчиво пробормотал он. — Так. Это все меняет. Могу я его видеть?

— Письмо? — спросил я в нерешительности.

— Да, да. Письмо! Или вам есть что скрывать?

Пожав плечами, я отдал ему послание Антонины.

— Что, она разве буддистка? — быстро спросил жандарм, пробегая глазами по строчкам; наверное, второй раз кряду.

— Нет. Впрочем, я не знаю.

На пороге кухни возник один из молодых помощников Брумма. Надо же какая необыкновенная деликатность… или профессионализм. Обыск проходил так тихо, что я даже успел позабыть об их присутствии в квартире. Жандарм поднял на подчиненного рыхлую голову.

— Ну?

— Ничего существенного, господин капитан. Только вот… — Помощник протянул своему начальнику наш домашний железнодорожный справочник. — На четвертой странице, изволите видеть...

Шевеля бровями, Брумм ознакомился с тем, что нашел его подчиненный; в задумчивости постучал короткими пальцами по столу.

— Время не ждет, Аркадий Александрович, — сказал он, вдруг поднимаясь. — Мы обязательно продолжим наш разговор позже, а пока убедительно прошу вас, в ближайшие дни не покидать пределов Вьентьяна, а также воздержаться от передачи какой-либо информации о происходящем третьим лицам. Там… в гимназии и прочее. К вам, Галина Эрастовна, это тоже относится. Пожалуйста, сократите свой нрав…

— И не подумаю! — немедленно ответила Потапова.

Жандармский капитан на это только тяжело вздохнул и развел руками.

Я пошел провожать Брумма в коридор; его подчиненные уже покинули квартиру, последний из них только что мягко притворил за собой дверь. Жандарм снял с вешалки свой фетровый котелок и повернул ко мне усатое лицо, намереваясь, видимо, что-то добавить напоследок.

Дверь открылась снова, одним толчком, во всю свою ширь. На пороге стояла Полина. Вся промокшая, холодная, как лягушонок, без школярского плаща и берета, разумеется, а, напротив, одета, как будто сейчас из гимнастического зала — в коротких, выше колен, широких бриджах и блузе без рукавов; из открытого ворота видны ее худые ключицы.

— Пап! — сказала она, неприязненно озираясь на гостя. — Что здесь происходит? Кто все эти люди?

Она, по-матросски засунув руки в карманы, обходила жандарма кругом — как кошка собаку; ее парусиновые туфли, вдрызг разбитые, оставляли мокрые следы на паркете. Мне было даже неловко. На неподготовленного человека моя нескладная четырнадцатилетняя дочь, голорукая и голоногая, производила пугающее впечатление. Дикий зверек, Маугли. Но… — они же сейчас все такие.