Александр Воронков – Император всея Московии (страница 8)

- Подымайтесь-подымайтесь! Довольно поклоны бить! Недосуг нам: в Стрелецкую слободу спешим. За сколько отвезёте?

Начавшие было вставать паромщики вновь кинулись на колени:

- Смилуйся, Великий Государь! Да разве можно с Помазанника плату требовать! То нам честь великая, и чадам нашим, и внукам-правнукам!

- Я кому сказал: подымайтесь! Звать-то вас как?

- Епишка я, холопишко твой, Великий Государь, из черносошных. А это - брательник мой меньшой, Сысойка. Попустительством Господним перевоз тут содержим для людишков.

- Ну, раз перевоз держите, так перевозите. Сколько ждать-то можно?

- Слушаем, Великий Государь! Изволь на самолёт ступить своей ноженькой! Епишка, убей тебя гром, ну-ка, устели рядном, дабы Димитрию Иоанновичу сапожек не намочить! Да жи-ив-во!

Ну, рядном, так рядном. Раз тут принято о царях заботиться - ничего не поделаешь. Дождался, пока тот мужик, что помоложе, приволок из-под соседнего навеса свёрнутую рулончиком мешковину и покрыл ею жердяную палубу парома.

- Ну что, стрельцы, пошли, что ли!

Как только наш маленький отряд оказался на борту плавсредства - хотя ещё вопрос: можно ли считать 'бортами' простые неструганные перила вроде тех, которыми снабжают в наших деревнях мостики через ручьи - держащие самолёт на привязи верёвки были сдёрнуты с вбитых в берег колышков. С натугой навалились на шесты паромщики, отправляя нас в плаванье в Замоскворечье.

Речное течение надавило на погружённую в воду плаху, натянулся канат и паром неспешно заскользил наискосок к противоположному берегу.

Братья-перевозчики, стремясь ускорить переправу - как же! Самого царя везут! - подхватили с настила толстые сплющенные дубинки с продольным вырезом в центре, чем-то напоминающие укороченные песты, какими во времена моего деревенского детства бабы в ступах толкли крупу в толокно. Накинув их на канат, мужики принялись изо всех сил подтягивать его. Паром, действительно, стал двигаться немного шустрее.

- Вот что, Елпидифор, - обратился я к старшему, - фамилия у вас с братом есть? Или кличка какая? А то мало ли на Руси Сысоев да Епишек? Вы мне помогли, а царю в долгу быть нельзя. Знать хочу, кому обязан.

- Мокрые мы по-уличному, Великий Государь! - Не прекращая работы, ответил паромщик. - Только ничего, царь-батюшка, ты нам не должен: честь великая твою особу везть! - Тут он всё-таки оторвался от каната и низко, в пояс поклонился.

Ну, на колени не плюхается - и то хорошо. А то непривычно мне это. И, честно сказать, неприятно. Не барское у меня воспитание, а самое, что ни на есть, крестьянско-пролетарское. 'Сосед' мой по телу что-то вовсе прижух, только помогает понимать речь окружающих и самому отвечать на понятном им языке. Да ещё и движения, осанка у тела моего остались прежними, гордыми и, я бы даже сказал, величавыми. То-то я смотрю - при взгляде в мою сторону стрельцы постоянно норовят подтянуться, браво выпятить грудь и принять бодрый вид.

- Что вы с братом верность мне, Государю, проявляете, это похвально. И что чести хотите, а не денег - тоже верно. Запомни, Елпидифор Мокрый: за Богом молитва, а за царём служба - никогда не пропадают! Нынче боярин Василий Шуйский с родичами своими сам решил царём стать. На меня напал, убить хотел, слуг моих верных многих порешил.

- Да как же так, Государь! Как он вор, насмелился! - Возмущенно закричали оба перевозчика, побросав канат. - Статочное ли дело! Что ж делать, царь-батюшка?! Вели - живот за тебя положим!

- А вот что: как свезёте нас за реку, возвращайтесь назад. Кого на берегу встретите - каждому о злодействе Шуйского поведайте. А те пусть другим передадут. Чтобы вся Москва, вся Русь об измене знали. И пусть все ведают: не убили меня, по Божьей воле спасся. И в скором времени вернусь в Кремль, карать предателей. Кто же иное скажет - тот лжец, а то и лазутчик изменников. Того приказываю хватать и под замок сажать. А если на перевоз ваш выйдут какие-нибудь иные мои люди: стрельцы ли, или дворяне, или ещё какие воины - по слову моему везите вслед за мной. Пусть ищут меня на Замоскворечье, в Стрелецкой слободе.

- Слушаем, Великий Государь! Всё свершим, яко велено!

- А за это всё получите специальный знак отличия, за верность в трудный час. С тем знаком и вы, и дети, и внуки ваши навечно освобождены будете от всех пошлин и поборов, которые есть на Руси на сей день. А теперь - за работу! Надо спешить!

ГЛАВА 3

Нет, ну это же надо: не понос, так золотуха! Только-только сумели выбраться из кремлёвской западни и, форсировав Москву-реку, углубиться в путаницу предместья, как напоролись на противника. Вернее сказать, он напоролся на нас: двое детин откровенно каторжного вида верхом на ухоженных конях в богатой сбруе, с постёганными цветными попонами. Представьте себе расхристанного бомжа с синими от 'партаков' пальцами за рулём, допустим, новенького 'крайслера' последней модели. Представили? Так эти рожи были поотвратней любого нашего урки, а если подумать - то, пожалуй, и большинству депутатов Верховной Зрады до них было не дотянуть. Так что ни малейшего сомнения, что коняшки краденые или, что скорее, отняты у прежних владельцев силой, не имелось.

Увидев стрельцов, двигающихся между кривыми заборами строем подобно букве 'П', 'под перекладиной' которой 'для пущего бережения' находилось 'моё царское величество', один из угонщиков средневековых транспортных средств осадил коня с такой силой, что благородное животное вздыбилось, на миг заслонив собою ездока и, резко развернувшись, рванул назад. Второй же всадник, видимо, решив, что за счёт скорости разбега сумеет миновать заслон раньше, чем мы прочухаемся, заверещал дурным голосом как пилорама о стальной костыль и, со всей дури ударив коня пятками, помчал на нас, стараясь проскочить в зазор между крайними стрельцами и свежевозведённым, не успевшим ещё потемнеть, тыном.

Отряд, однако, шёл в боевом порядке, стрельцы первой линии несли пищали с тлеющими фитилями в положении 'на руку', передав длинные бердыши задним, которым пришлось выполнять задачу 'вторых номеров'. Палить в смельчака никто не стал, да стрельцы и не успели бы изготовиться, укрепив стволы на опору. Но вот на удары ружьями и тычки в конскую морду фитилями мужики не поскупились, так что незаслуженно пострадавший скакун принялся так резко уворачиваться от пугающего огня и тумаков, что спустя минуту 'урка', явно не бывший прирождённым кавалеристом, не сумел удержаться в седле и грохнулся с коня. На удачу, ему удалось не угодить под удар копытом, но в остальном не подфартило. Сразу трое моих ребят набросились на упавшего и скрутили его, разумеется, от души намяв бока. Ещё один, повиснув на узде, словно персонаж Клодта, сумел смирить испуганную лошадь.

Схваченного подтащили, швырнув, словно мешок шерсти, прямо к моим ногам.

- Ты кто, холоп, и как ты дерзнул напасть на Государя?! - Евстафий Зернин, наклонившись, вздёрнул его за волосья так, что стало видно перекошенное лицо с всклокоченной чёрной бородой. Выскочит такой неожиданно в тёмном переулке на иного - тому и заикой стать недолго. Что этот тип пил перед нашей встречей, понять было невозможно, но такого перегара не бывало даже у завзятых алкашей, с лёгкостью употреблявших и лосьон, и политуру в смеси с перегнанным 'лаком Гунтера' в годы горбачёвских гонений на алкоголь.

- Брешешь, пёс смердячий! Государь Фёдор Борисович от воров упасся, верные люди сказывали. А Гришку-самозванца сей момент изведём! Лучше меня отпустите, а сами крест целуйте Фёдору-царю и ступайте Литву воровскую бить, тогда он вас пожалует!

- Это я-то - 'пёс'? Ах ты, вор, собачий сын, жабий выкидыш! Как смеешь Великого Государя 'самозванцем' поносить?! - Выпустив патлы разбойника, Евстафий от души пнул его грязным сапогом в голову. Одновременно со вскриком раздался хруст ломаемой челюсти.

Тут я решил вмешаться. Конечно, в семнадцатом столетии свои понятия о ведении допросов: читывал я и про дыбы с их виской и встряской, и про батоги, и про горящие веники, не говоря уже о казнях, вроде колесования или четвертования. Но одно дело - читать про такое в умных книгах, а совсем иное - самому попустительствовать ненужной жестокости. Я за свою жизнь повидал многое. И драться приходилось от души, и убивать врагов не только с расстояния, но и до шашки доходило. Но то - в горячке боя, когда или ты, или - тебя. А вот так: чтоб безоружного, связанного метелить? Это не по мне. Тем более, что я-то примерно помню, в общих чертах, как менялись русские самодержцы. Царь Фёдор после Смутного времени имелся только один - но много лет спустя. Сын Алексея Михайловича и старший брат Петра Первого. Так что, судя по всему, пойманный повторяет подсунутую ему дезинформацию или попросту - врёт. Так зачем излишняя жестокость?

- Погоди, сотник! - Остановил я ретивого командира. - Мудрые люди говорят: собака лает, а караван идёт. Этот бандит своё получит. Эй ты, говорливый ты наш, - обратился я к пленнику, - скажи лучше, как тебя звать и кто послал тебя народ мутить? И много ли вас таких говорливых сейчас по Москве шляется, тоже поведай, не стесняйся. Правду скажешь - оставим в живых. Слово даю. Ну, а будешь в молчанку играть - извини, тут уж сам себе виноват будешь. - Развёл сожалеюще руками.