Александр Воронков – Император всея Московии (страница 9)

Связанный мужик перевалился на бок и, сплюнув кровью и зубным крошевом, заговорил уже не тем дерзким тоном, как только что. Вот только сломанная челюсть мешала понять, что имеется в виду.

- Ахо я, Х'айка. До хетухох нахь хь оуа ыухыхы, ояин Иитий Хуйхий елел люду хихять ити Литху хить! А хихла я не хетаю, хотхи ха тхе, кахихь.

- М-да, Евстафий Никитин, перестарался ты малость с бандитом. Ну и как теперь с ним разговаривать?

- Прости, Великий Государь! Нечистый попутал, не вели казнить! Такая досада обуяла, как сей пёс лаяться начал, что силу не сдержал! - Вид у сотника был настолько убитый, что невольно хотелось ему посочувствовать.

- Казнить - не велю. Но впредь пленным морды не крушить! На то в государстве другие люди найдутся.

И вновь повернулся к пойманному.

- Видишь, что случается, если грубить начинаешь? И тебе больно, и мне непонятно. Одно сплошное расстройство. Хорошо ли?

'Ахо Х'айка' осторожно помотал головой.

- Писать умеешь?

Снова качание.

- Ну и что нам с тобой делать?

- Ауты, 'еликий хохудахь!

- Великий Государь, дозволь молвить! - Вмешался в разговор белобрысый молодой стрелец лет девятнадцати со светлой вьющейся бородкой и почти незаметной на светлой коже ниточкой усиков. - У меня дед Фрол, Царствие ему Небесное, и со Святыми упокой, ещё батюшке твоему служил, так ливонские немцы ему всю главу мечем изъязвили, тако же и длань, и плечи. Тако до кончины своей мычал невнятицу. Я же по младости лет кой-что из его речи уразумел. Дозволь, Великий Государь, поведать, что сей вор тебе сей час сказывал?

- Ну давай, переводи... - И, видя удивлённое выражения лица парня поправился. - Толмачь, говорю!

- Слушаю, Великий Государь! Речет вор, дескать, кличут его Пахомкой, прозвание не разобрал: не то Харька, не то Свайка, уж прости. Дескать, до петухов его с иными татями из поруба вынули, а лжу кричать им боярин Димитрий Шуйский повелел, и ещё повелел люду кричать, чтоб твою, Государь, Литву идти бить, какие литовские люди с тобой на Москву пришли и в свадебном поезде Великой Государыни супруги твоей. А числа тех татей вор сей не ведает, але ж мнит более двух сотен.

Закончив вольный перевод 'показаний' вражеского агитатора, стрелец чинно поклонился и застыл в ожидании моей реакции. Остальные также ожидающе стояли, поглядывая на своего царя.

А что сказать? Конечно, известие о том, что, помимо заговорщиков в Кремле, по Москве бродит ещё двести выпущенных из заключения головорезов, призывающих к погромам и - уверен - организующих резню на национальной почве, не радует. Но, с другой стороны, кое-что стало понятнее. Во-первых, выясняется, что кроме стрельцов Стремянного приказа, своеобразной лейб-гвардии допетровской Руси, мне, в качестве царя Дмитрия Ивановича, можно опереться ещё на одну силу. Сила эта - 'литовские люди'. Как я понимаю, это те самые 'поляки', о которых упоминали книги моего времени, из войска Лжедмитрия, которые оставались в столице после воцарения. Когда-то давно произошла какая-то 'уния', после которой Польша соединилась в одно государство с Великим княжеством Литовским и Русским, так что сейчас слова 'Литва' и 'Польша' для русских означают практически одно и то же: 'Ржечь Посполита'. Точно так же, как столетия спустя для европейцев были синонимами слова 'Russia' и 'Soviet Union'. Правда, где их найти, этих союзников? Ну, да ладно: сами найдутся, когда сабли зазвенят. А то я поляков не знаю: насчёт подраться - это братья-славяне готовы всегда со своим удовольствием. Под толковыми командирами воюют не хуже наших. Одна беда, задор выдыхается быстро: европейцы-с... А то, что заговорщики запустили дезинформацию о чудесно спасшемся царе Фёдоре Годунове говорит о том, что Василий Шуйский опасается в открытую объявить себя царём, зная о популярности Лжедмитрия (а точно ли - 'лже'?) и, до того момента, пока не увидит царского трупа, старается легитимизировать свой мятеж. То есть вслух твердят, что 'борются с самозванцем за законного царя - Годунова', а как только московский престол будет свободен, все сказки про 'спасение Фёдора' будут отброшены, и Шуйский сам наденет Шапку Мономаха. А тех 'Пахомов', которые не поймут изменения генеральной линии и будут продолжать кричать о 'правильном царе' очень скоро помножат на нуль. Как тех 'идейных левых наци' из 'Чёрного фронта', которые после прихода к власти Гитлера продолжали кричать о борьбе с капиталом и построении немецкого социализма в Германии.

- Коня!

Стрелец подвёл животное под уздцы. Скакун - явно европейских кровей, не сравнить с нашими 'сивками' и 'монголками', которых много было в войну у советской кавалерии. Как у нас в полку их называли, 'подарок Чойбалсана'. Был у цириков такой маршал и большой друг СССР. Высокий игреневый жеребец косит глазом: понимает, видать, что ходить ему теперь под новым хозяином. Синяя стёганая попона прикрывает спину почти во всю длину, а вот с боков - коротковата. Стремена непривычной прямоугольной формы. Потёртое рыжее седло с высокой задней лукой и отполированным деревянным рожком над передней не создаёт впечатления роскошного, однако же видно, что когда-то оно знало и лучшие времена. А вот декорированная квадратными кожаными зубцами уздечка и поблёскивающие серебром накладок оголовье с налобником выглядят заметно новее. Видимо, прежний владелец не мог позволить себе заказать качественный гарнитур для коня, но всё-таки старался не ударить в грязь лицом.

Огладив четвероногого красавца, потрепав по холке, я дал ему немного привыкнуть к запаху нового хозяина. Конечно, можно продолжать путь и пешком: здоровье молодого царя вполне позволяло пройти с десяток вёрст без привала. Но внешнее подтверждение статуса - штука в эти времена необходимая. И верховая лошадь хороших статей для меня сейчас нужна, как броневик для Ленина: чтобы привлекать народное внимание. Проверил затяжку подпруг, и, проигнорировав подставленные 'ступенькой' руки Зернина, вступил в стремя. Толчок правой, левая слегка пружинит - и мгновение спустя я - в седле.

Оглядел сверху своих парней: усталые, закопчённые фитилями, на лицах - разводы от засохшего пота, бороды многих нуждаются в гребне... Но в глазах - упорная решимость. Люди с такими глазами в будущие времена будут месяцами драться в Смоленске, Соловках, Севастополе, Бресте. Пройдут от Волги до Сахалина и Калифорнии. Возьмут на штык неприступный Измаил и перейдут непроходимые Альпы. В драных шинелях, с пачкой патронов и куском хлеба из муки напополам с соломой в кармане будут уходить в Ледяной Поход, неся на плечах по полоске погон и в голодные чёрные Астраханские пески - те, которые без погон, со звёздами на шапках. Поставят русский красный флаг на Полюсе и бутылками с бензином станут жечь фашистские танки под Мадридом и под Москвой. С боями откатятся к кавказским перевалам, но встанут, врастая в скалы, а потом, оттолкнувшись спиной, пройдут тысячи вёрст до Вены, Будапешта, Берлина, напоив своих коней из Дуная и Эльбы. Запустят в космос 'Восток' и 'Буран' и проложат через всю страну 'Уренгой-Помары-Ужгород' и стальную дорогу БАМа... А потом та же решимость, погасшая было из-за кремлёвских измен, вновь вспыхнет в глазах людей с гвардейскими лентами на рукавах и старых СКСах... Пусть светит!

Отряд шёл по Замоскворечью как по прифронтовой полосе, будучи готовым в любой момент дать отпор любому противнику. Судя по распахнутым воротам в некоторые дворы и изредка встречающимся ограбленным трупам на улицах, мелкие группы освобождённых Шуйскими преступников и подстрекателей к погромам, здесь уже побывали. Но, чем дальше мы продвигались вглубь, тем реже попадались следы этого безобразия. В одном месте мы обнаружили следы небольшого побоища - если, конечно, можно назвать 'следами' расстрелянные из пищалей трупы десятка антисоциальных личностей. Что характерно: не считая срезанных кошельков, покойники валялись практически не обобранными, даже оружие, среди которого были не только ножи, топоры, кистени, но и вполне себе солидные прямые мечи, с какими принято было в советском кино изображать всяческих древних богатырей, осталось валяться рядом с владельцами. Правда, ничего огнестрельного или просто дальнобойного, вроде луков, не наблюдалось - не то те, кто перестрелял эту шайку, прихватили трофеи с собой, не то нынешние покойнички 'по бедности мелкоскопов не имели'.

Миновав печальное место, мы вскоре услышали характерный шум рукопашного боя: лязг металла о металл, разноязычные проклятия и команды, вскрики поражаемых сталью людей.

- Великий Государь, дозволь поворотить вобрат? Там подале еще проулок есть, по нему к Скородому и выберемся. Дольше, но твоему царскому величеству гораздо сохраннее - Желание сотника избегать, по возможности, стычек, имея под своей командой отряд численностью в десять человек, включая самого Зернина и тщательно оберегаемого самодержца, было понятно.

Но, с другой стороны, царь, прячущийся в заулках и норовящий удрать от опасности, даже не увидев, что именно ему грозит - вряд ли будет пользоваться авторитетом у окружающих.

Ведь я сам всегда презирал 'начальничков', прячущихся на войне далеко в тылу под пятью накатами блиндажей, а в мирное время просиживающих кожаные кресла в кабинетах размером со спортзал. Они отгораживались от народа адъютантами, секретарями, секьюрити, полицаями, хитрыми и несправедливыми законами - и народ их люто и вдохновенно ненавидел. И рано или поздно такая ненависть выплёскивалась: то Пугачёвщиной, то Пятым годом, то Семнадцатым...