Александр Вольт – Лесной дозор (страница 2)

Я попытался пошевелиться, но тело не повиновалось, скованное слабостью и жаром, который сжигал меня изнутри.

Каждый раз, проваливаясь в темноту, я лишь облегченно вздыхал, потому что, находясь в сознании, терпеть подобное было очень тяжело. Но, наверное, только потому я и возвращался в сознание, что хотел жить.

— У тебя жар, — донесся до меня тот же высокий, но уже более спокойный голос, вынырнувший из темноты. Пальцы вновь ощупывали лицо, но уже куда бережнее.

Я почувствовал, как кто-то мягко касается моего пылающего лба, а затем блаженную, ни с чем не сравнимую прохладу от влажной тряпки, которой незнакомец принялся обтирать мое лицо, шею и воспаленные губы, смывая липкий пот.

Женщина. Не иначе как женщина. Но откуда в нашей тайге?..

— Пить, — просипел я натужно.

Меня аккуратно, но уверенно взяли под затылок, слегка приподняли над лежанкой, и прижали к губам край деревянной чаши. Отдающая терпкими травами вода потекла по губам, и в тот момент ничего вкуснее этой воды я не пробовал. Я попытался глотнуть еще, но рука незнакомца мягко отодвинула чашу.

— Аккуратно. Ты истощен, — произнес как-то нежно голос над самым ухом. — Три дня бредил, не приходя в сознание. Пей понемногу, иначе желудок не примет.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как влага расходится по телу, и попытался разглядеть своего спасителя. Картинка перед глазами все еще оставалась смазанной, и я видел лишь расплывчатый силуэт узких плеч и склоненной головы с длинными золотистыми волосами в свете то ли огня, то ли ламп, не в силах различить ни черт лица, ни возраста.

— Не знаю, кто ты, — просипел я, обессиленно откидываясь обратно на подушку и чувствуя, как на меня снова накатывает непреодолимая волна сна, — но… спасибо.

В ответ я услышал лишь легкий смешок, будто человека напротив позабавило то, что я сказал. И если он что-то и ответил, то я ничего не слышал.

Постепенно тьма переставала быть безмолвной, начав постепенно наполняться звуками, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости на старом радиоприемнике.

Сначала это был лишь едва различимый гул, похожий на шум крови в ушах, но вскоре сквозь плотную завесу стал пробиваться строгий женский голос, который, казалось, я уже слышал раньше в моменты своих кратких пробуждений. Только сейчас он говорил явно не на русском языке, хотя к моему удивлению я понимал каждое слово.

Я не мог открыть глаза, веки налились свинцом, но слух работал на удивление четко, выхватывая слова, которые совершенно не вязались с привычным егерским бытом в глухой тайге.

— Центр, это наблюдательный пункт, докладываю обстановку по своему сектору, — звучал голос ровно и официально. — Периметр стабилен, сейсмические датчики вдоль кромки расщелины отмечают нормальный фон, подземная активность тварей на нулевых отметках. Ловушки на третьем и пятом квадратах проверены и переведены в режим ожидания, автоматические турели на восточном склоне запитаны от резервных генераторов, заряд батарей девяносто процентов. Визуальных контактов с патрулями со стороны егерей Российской Империи не зафиксировано, предписания о неконтакте соблюдаются в штатном режиме, конец связи.

Раздался короткий писк отключившегося передатчика, а я, все еще находясь где-то на грани сна и реальности, попытался осмыслить услышанное…

Какие еще датчики, какие турели и подземные твари? У нас в лесничестве из техники был только старый УАЗик да рация, которая ловила через раз, если забраться на сосну повыше, а здесь речь шла о каких-то сложных системах, да еще и этот странный пассаж про Российскую Империю, который прозвучал так обыденно, словно на дворе был вовсе не двадцать первый век.

Но, увы и ах, обдумать это я не успел, потому что даже не заметил, как снова перестал мыслить, а значит и существовать.

В следующий раз я вынырнул из небытия под звуки перебора гитарных струн и пения. Женский голос, чистый, немного грудной и невероятно красивый, выводил слова на незнакомом языке, который я почему-то понимал. И самым странным было то, что голос этот звучал совсем рядом, сопровождаясь шорохом шагов и плеском воды.

Я лежал, вслушиваясь в пение, чувствуя, как оно успокаивает пульсирующую боль в теле, но сил открыть глаза все еще не было. Я лишь позволил себе наслаждаться этим моментом покоя, прежде чем снова провалиться в сон.

А потом случилось то, что заставило меня усомниться в собственном рассудке.

Я пришел в себя от того, что на меня повеяло прохладой. Приложив все силы, сумел приоткрыть глаза, сквозь мутную пелену глядя перед собой.

И мне почудилось (или не почудилось?) как мимо моей лежанки абсолютно бесшумно, едва касаясь пола босыми ногами, промелькнула совершенно нагая женская фигура, грациозная и легкая, словно испуганная лань или лесная дриада, сошедшая со страниц старых сказок, которые я в детстве читал сыну.

Кожа ее в тусклом свете казалась почти фарфоровой, светлые волосы рассыпались по узким плечам, и она скрылась в смежном помещении быстрее, чем я успел сфокусировать взгляд, а спустя пару минут вышла оттуда уже закутанная в плотный махровый халат, на ходу вытирая волосы полотенцем.

Но не ее нагота поразила меня, а то, что когда она повернула голову, мне показалось, будто из-под копны влажных волос выглянули самые настоящие длинные и заостренные кверху уши.

Ну все, Палыч, докатился. Совсем умом тронулся на старости лет. Забыл человек халат в ванной, а тебе уже эльфы мерещатся.

Я прикрыл глаза, решив, что это просто очередная игра угасающего разума, который цепляется за любые нелепые образы, лишь бы отвлечься от факта неминуемой смерти в медвежьем капкане.

Потом были моменты, когда я чувствовал тепло, исходящее от чужих рук, когда меня бережно приподнимали, подкладывая под спину что-то мягкое, и кормили с ложки горячим бульоном, вкус которого казался пищей богов.

Металлическая ложечка тихо звякала о зубы, а голос, что докладывал в рацию и пел песни, теперь мягко уговаривал проглотить еще чуть-чуть.

И я послушно глотал.

Глаза распахнулись сами собой; я жадно вдохнул и рывком поднялся с кровати, как после кошмарного сна, когда тело покрыто холодным потом, а одежда мерзко липнет к коже.

И сразу удивился тому, что мир вокруг был невероятно четким. Я уж не помню когда так хорошо видел, лет двадцать назад, если не больше.

Я оглянулся, пытаясь понять, где нахожусь, и то, что увидел, окончательно сбило с толку, потому что это место не имело ничего общего ни с больничной палатой, ни с избушкой лесника.

Просторная комната с голыми бетонными стенами, характерными для военных бункеров. Рядом располагался камин, вмонтированный прямо в стену, в котором потрескивали дрова.

В одном углу мигали зелеными и синими индикаторами панели какой-то сложной, явно современной аппаратуры, мерцали мониторы с топографическими картами, а прямо над ними, на натянутых веревках, сушились пучки зверобоя, полыни и тысячелистника. На металлических стеллажах рядом с рацией и ноутбуком стояли глиняные ступки и стеклянные бутыли с мутными настойками и отварами, создавая невероятный контраст высоких технологий и дремучего знахарства.

Я ничего не понимал. Совершенно ничего.

Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, и я, повинуясь инстинкту, откинул с себя шерстяное одеяло, чтобы взглянуть на пострадавшую ногу, ожидая увидеть там культю или гниющее месиво из плоти и костей, которое неизбежно должно было образоваться после тех страшных стальных челюстей.

Но вместо этого я увидел ровную, аккуратно перебинтованную чистыми бинтами голень, вдоль которой были примотаны легкие металлические шины, фиксирующие кость в правильном положении. Боль действительно была, но она ощущалась как тупая, пульсирующая ломота, вполне терпимая.

Но не это заставило меня застыть с открытым ртом. По спине пробежал холодок. Я смотрел на свою ногу, торчащую из-под одеяла, и понимал, что это не моя нога.

Ни кожи, покрытой пигментными пятнами, ни варикозных вен, что мучили меня последние десять лет, ни скрученных желтоватых ногтей. Обычная здоровая нога молодого мужчины.

Дрожащими руками я поднес ладони к лицу и уставился на них. Где мои морщинистые руки? Где суставы, которые ломило в непогоду?

Я смотрел на руки молодого мужчины, покрытые мелкими ссадинами и царапинами, и они однозначно не были руками семидесятилетнего старика.

— Проснулся наконец-то, — внезапно раздавшийся ироничный голос заставил меня вздрогнуть и повернуть голову.

Я снова замер, теперь уже не в силах оторвать взгляд от вошедшей. Напротив меня, прислонившись плечом к дверному косяку, стояла высокая девушка. В ярком свете ламп я смог разглядеть ее во всех подробностях.

Длинные густые волосы цвета спелой пшеницы струились по плечам, обрамляя лицо с удивительно тонкими и аристократичными чертами. Большие голубые глаза, смотрели на меня с любопытством, но все внимание приковала одна деталь.

Из-под светлых прядей торчали заостренные уши. Выходит… не показалось?

Девушка была одета в облегающие тактические штаны и простую черную майку, подчеркивающую стройную фигуру, а на поясе висела кобура с пистолетом.

— Как самочувствие? — спросила она, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок.

Я смотрел на нее, и в голове билась лишь одна мысль. Я все еще сплю. Это просто предсмертный бред. Тело все еще лежит там, в лесу, истекая кровью в ржавом капкане браконьеров, а угасающий мозг рисует мне эту приятную картинку, абстрагируясь от боли и надвигающейся смерти, создавая иллюзию спасения. Такое известно медикам, я читал об этом, мозг выбрасывает эндорфины, чтобы облегчить переход в небытие, и именно поэтому мне мерещатся молодые руки и эльфийки с пистолетами.