Александр Витальиев – Развод с драконом. Долг очага, который не отдают (страница 10)

Я прижала лезвие к коже. Один раз. Неглубоко. Капля выступила сразу, тёмная, почти чёрная, и я поднесла палец к плите, к старому пятну, и моя кровь упала ровно туда, где только что была его.

Камень не стал горячим. Он стал тёплым, ровно настолько, чтобы я почувствовала это босыми ступнями, и я стояла, не двигаясь, и ждала, что будет.

Ничего не было. Только тепло. Только тишина в стенах, та особенная тишина, когда дом слушает, а я молчу.

Я подождала ещё. Потом сказала тихо, чтобы слышали плиты, и шкаф, и рубашка в нём, и все, кого в нём больше нет:

— Мара Вейл. Торинна Морр. Лика Дарн. Элиса Вейл.

Четыре имени. Моё было последним, и я произнесла его ровно, без дрожи, и камень под ногами стал ещё чуть теплее, и я знала, что это значит.

Я убрала нож, завернула лезвие в чистую тряпицу, положила в карман. Посмотрела на свой палец — капля уже подсохла, корочка была тонкой и розовой, и я знала, что к вечеру она сойдёт совсем, и что шрам, если и останется, будет белый, едва заметный, и что его увижу только я, и что этого достаточно.

Я сложила лоскут с булавкой и каплей, перевязала ниткой, положила в ящик, в нижний угол, под сухие травы. Закрыла ящик. Провела пальцем по крышке — гладкая, тёплая, как камень под ногами.

Потом я подошла к шкафу, открыла дверцу, посмотрела на рубашку. Белая, с засохшим пятном у ворота, с чужими инициалами у манжеты, и я знала, что эта рубашка теперь моя, и что я её заберу, и что она будет лежать в моём ящике рядом с лоскутом, пока я не решу, что с ней делать.

Я не стала её трогать. Не сегодня.

Я закрыла шкаф, прошла к двери, приоткрыла её. В коридоре было тихо, горела одна свеча у поворота, и я слышала, как где-то внизу, в кухне, кто-то двигает котёл. Запахло хлебом, и я поняла, что это Мира, и что она, наверное, не ложилась, и что мне нужно будет спуститься и проверить, не обожгла ли она руку.

Я задула свечу на столике у двери, и бельевая погрузилась в полутьму, и камень под ногами медленно остывал, и я знала, что он остынет не до конца, и что завтра, когда я войду сюда, он снова будет тёплым, и что это значит, что я больше не гостья в этом шкафу.

Я вышла, притворила дверь, и пошла по коридору к лестнице, и под моими босыми ногами стучал камень, который помнил четыре имени, и ни одно из них не было стёрто.

Глава 5. Чернила на его пальцах

Утро началось с того, что в кухне снова нашлась чужая горечь. Я стояла у котла, снимала пробу с отвара для ключницы, и вкус был не мой — слишком много полыни, слишком мало коры. Чужие руки варили здесь что-то вчера, и дом, который обычно не пускал никого к моему котлу, вдруг смирился.

Я вылила отвар, промыла чугун и поставила его снова. Вода закипела ровно через нужное время, чистая, без привкуса, и я поняла, что меня здесь всё-таки слышат.

Седа пришла с мешком сушёной мяты, остановилась в дверях и переминалась. У неё всегда так: сначала ноги, потом слова.

— Госпожа, — сказала она, — там... ключница пришла. С ключами от кладовых. И с казначеем. И с ним.

Я кивнула. Поправила фартук, потому что руки заняты, а манжеты задрались выше запястий, и мне не хотелось показывать Рейнару следы от вчерашних перевязок. Не из стыда, просто кожа ещё горела.

Он вошёл в кухню так, как не входил три года назад: не впереди, а после ключницы. Не как лорд, а как должник. На нём был тёмный кафтан без родовой броши, и руки он держал не за спиной, а опустив, и в правой у него была папка с печатями.

Печать я узнала. Та самая, что стояла под моим стёртым договором — Айрвен, скрещенные ключи и драконья чешуя по ободу. Он не спрятал её. Положил папку на стол, и оттиск лёг рядом с моей разделочной доской.

— Нужно подписать, — сказал он.

Голос был ровный, без приказного хвоста, и я сразу не поверила. За три года я выучила, что у Рейнара бывает два тона: громкий, когда он уверен, и тихий, когда он просчитывает, как будет звучать его просьба. Сейчас был второй.

— Что подписать? — спросила я, не отходя от котла.

— Допуск к кладовым. По списку. Сроком до совета.

Он положил передо мной лист. Я прочитала его по диагонали — и увидела три строки, которые меняли всё. Не просто «допуск к кладовым для Элисы Вейл, работницы». Там было: «до возвращения советом её имени в родовую книгу». Формулировка казначея, не Рейнара. Казначей так не пишет. Казначей пишет «до особого распоряжения» и оставляет себе лазейку.

Я подняла глаза.

Он не отвёл взгляда. Стоял ровно, и я впервые за месяц заметила, как у него напряжена скула. Не гнев, не приказ. Усталость.

— Кто писал? — спросила я.

— Я.

— Неправда. Здесь почерк Годрика.

Он помолчал. Потом сказал тихо, почти себе под нос:

— Я подписал. Годрик вёл. Я не стал менять.

Я отставила ложку и подошла к столу. Он протянул мне перо. Я взяла его, и его пальцы задели мои — сухие, тёплые, с чернильным пятном на среднем. Он не отдёрнул руку. Я тоже.

Молчание длилось ровно одно дыхание. За спиной у нас треснул камин — коротко, глухо, как будто кто-то положил туда сырое полено. Я знала, что он заметил, и знала, что он сделает вид, что не заметил.

Я поставила подпись. Поставила рядом с печатью Айрвен, и чернила легли на оттиск, и на миг мне показалось, что я подписываю не допуск, а что-то совсем другое.

Когда я отдала перо, его пальцы снова задели мои. На этот раз он отвёл глаза первым. Скула у него дёрнулась.

— После совета, — сказал он, — если совет решит иначе, я перепишу.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул и пошёл к двери. В дверях обернулся, и я увидела, что он смотрит не на меня, а на мои запястья, на следы от вчерашних перевязок, и взгляд у него был такой, будто он впервые увидел, что у меня тоже бывает кожа, которая трескается.

Потом он ушёл. Ключница проводила его глазами, посмотрела на меня, и я не стала объяснять. Седа шмыгнула носом в углу, и я велела ей несить мяту в сушильню.

Камин треснул ещё раз. Я положила на него ладонь, и он наконец согрелся.

Я не стала перечитывать подпись. Положила лист на край стола, придавила пустой кружкой, чтобы не свернулся, и пошла в лечебницу.

Коридор был уже тёплый, не тот холодный камень, по которому я шла вчера ночью. Дом, видно, запомнил, что меня сюда впустили, и теперь грел дорогу как свою. Я перешагнула порог, остановилась, послушала. В левом котле тихо булькало. В правом остыло. Я сняла крышку, понюхала. Вчерашний отвар перестоял, и от него тянуло кислым, ржаным. Я вылила его в лоток для трав, ополоснула котёл, поставила заново. Вода пошла чистая, без ржавчины, и я не удивилась. Я уже перестала удивляться тому, что чугун в моих руках делает то, чего не делал ни в чьих.

Седа пришла с мятой, глаза у неё были мокрые и виноватые.

— Я не плакала, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Разложи в три пучка. Верхний — на сушку, средний — в котёл, нижний — под пресс.

Она засуетилась, и мята у неё в руках пахла так сильно, что у меня защипало в носу. Я дала ей занятие и повернулась к столу.

На столе лежала записка от ключницы. «Госпожа, счета за муку и солод за вторник и среду. Пекарь принёс, но без подписи казначея не отдаст. Бранн ждёт распоряжений у пекарской двери». Я прочитала, положила записку под кружку рядом с листом. Потом подумала и переложила записку в карман. Счета казначей всё равно не подпишет, пока не подпишет совет. А совет соберётся после обеда. А обед у нас теперь — не обед, а представление, где каждый гость смотрит, как Инара Айрвен держит веер.

Я пошла к Бранну.

Он стоял у пекарской двери, большой, спокойный, руки за спиной, будто ждал не меня, а дождя.

— Бранн, — сказала я, — мука и солод — за мой счёт. Из аптечных остатков. Я отпишу в книге.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то очень смешное и очень грустное одновременно.

— Госпожа, аптечных остатков на муку не хватит.

— Хватит на два дня. Потом совет подпишет.

— А если не подпишет?

— Тогда я приду к вам снова и попрошу ещё раз.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Идите работайте, — сказал он. — Пекарь подождёт.

Я пошла обратно, и на повороте, у окна, через которое всегда дуло, остановилась. Правое плечо ныло. Я подняла руку, потянулась — боль не ушла, а только сжалась в точку, ровно там, где у него вчера дёрнулась скула. Я опустила руку. Дом, видно, решил, что нам теперь всё делить пополам. Я не спорила. Спорить с камнем — последнее дело.

В лечебнице меня ждал поварёнок. Тот самый, с ожогом. Он сидел на табурете, вытянув руку, и смотрел на свою перевязку так, будто она ему не принадлежала.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — сказал он.

Я размочила повязку, посмотрела. Кожа под ней порозовела, но не сошла, и я была этому рада. Я смазала край простым гусиным жиром, положила свежий лист подорожника, перевязала. Руки у меня были тёплые, и поварёнок впервые за два дня посмотрел мне в глаза, а не на мои руки.

— Болит? — спросила я.