Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 9)

— Она знает, — ответил он одними губами. — Дочь казначея. Она знает, через кого шли платежи.

Я кивнула. Я не стала записывать. Не при свидетелях, не на бумаге, не в лечебной, где у двери стоит стража, а в коридоре ходит невеста командора. Я только прижала ладонь к его лбу, проверила жар, и жар был небольшой, и это была хорошая новость, и плохая новость была в том, что теперь я знала слишком много для человека, у которого нет ни маски, ни кинжала, ни права выйти за ворота без подписи Варга Седого.

Тая подошла ко мне, тронула за плечо, и я увидела, что у нее в руке снова мокрая тряпка. Кровь не пошла, тряпка была чистой, и сестра просто стояла рядом, и это было ровно столько помощи, сколько я могла принять сегодня утром, не сломавшись.

Я прижала мокрую тряпку ко лбу Степана и почувствовала, как у меня под ребрами что-то сжалось в тугой узел. Не страх. Привычка. Когда тело больного теплеет под твоей ладонью, ты уже считаешь, сколько часов ему осталось, и перестаешь ждать чуда. Но Степан не был в моем реестре на сегодня. Его имя стояло через две строки ниже, и между ним и плахой были еще трое, и это означало, что у меня есть время. Маленькое, грязное, пахнущее кровью и лечебной мазью время, но оно было.

Тая все еще стояла у моего плеча, и я слышала, как она дышит ровно, но слишком часто. Сестра всегда так дышала, когда боялась, что я сорвусь. Я не сорвусь. Я перевязала Степану плечо чистым бинтом, затянула узел зубами, проверила, держит ли повязка, и только потом выпрямилась. В коридоре за дверью по-прежнему шептались стражники, и среди их голосов я уловила один, от которого у меня свело живот. Низкий, ровный, с той особенной паузой после каждого слова, которая означала приказ. Радан.

Дверь открылась без стука. Он вошел так, как входят в собственную лечебную: не глядя на раненого, не глядя на сестру, глядя только на меня. На нем был тот же мундир, что утром, но ремень висел криво, и я впервые увидела, что пряжка расстегнута. Радан никогда не расстегивал пряжку в присутствии чужих. Это значило, что он пришел не как командор. Он пришел как человек, которому нужно было что-то сказать мне до того, как об этом узнает Исса.

— Выйди, — сказал он Тае, не повышая голоса.

Тая посмотрела на меня, и я кивнула. Сестра вышла, прижимая к груди мокрую тряпку, и дверь за ней закрылась, и в лечебной остались только я, Радан и Степан на столе, который был слишком узок для взрослого мужчины. Степан не шевелился. Я не знала, слышал ли он вообще, что сюда вошел тот, кто подписал ему приговор.

Радан остановился в двух шагах от меня. Я чувствовала запах его плаща: мокрая шерсть, холодный металл, и под ними что-то, чему я не хотела называть имени. Он пришел пешком через двор, под дождем, без стражи. Он пришел один.

— Ты слышала, что сказала Исса, — сказал он. Это был не вопрос.

— Я слышала, что она подаст жалобу в совет, — ответила я. — На заложницу, которая входит в лечебную без ключницы. И на командора, который это позволяет.

Радан чуть двинул челюстью. Я знала эту его привычку: когда он хотел сказать что-то жесткое, но не мог себе позволить. Я ждала. Он молчал, и в этом молчании я услышала больше, чем в любом его приказе за все утро.

— Я не позволю ей войти в каземат, — сказал он наконец. — Это не ее право. Не сейчас.

— А когда будет ее право? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим. — После свадьбы? После того, как совет снимет с тебя подозрение и ты снова наденешь ремень как следует?

Он не ответил. Он смотрел на мою руку, и я опустила глаза и увидела то, что он увидел: на пальцах у меня была его кровь, под ногтями засохла чужая, и между ними, на среднем пальце правой руки, проступала третья буква. Маленькая, кривая, похожая на рогатую Е. Я почувствовала, как у меня похолодели кончики пальцев. Я не знала этой буквы. Я не знала, чье это имя. Я только знала, что оно идет из его тайных приказов, из тех, что он не показывал совету, и теперь оно проступало на мне по одной букве за ночь, и до сих пор я видела только Л и А, а теперь к ним добавилась эта, третья, и договор чести работал через мою кожу жестче, чем любой допрос.

Радан сделал шаг ко мне. Я не отступила. Я стояла между ним и столом, на котором лежал человек, чью кровь я только что вытирала с его виска, и это было неправильное место для того, что он хотел сделать, и он это знал. Он остановился так близко, что я чувствовала тепло его груди через мокрый плащ.

— Покажи руку, — сказал он тихо.

— Нет, — ответила я.

— Это не просьба.

— Я и не думала, что ты умеешь просить.

Он поднял руку и остановился в воздухе между нами, не касаясь меня. Я видела, как у него дрогнули пальцы. Он считал это победой, каждое такое движение, пока я не отнимала руку, но я не отняла, и он не коснулся, и мы простояли так целую минуту, и за эту минуту Степан на столе сделал один ровный вдох, и где-то в коридоре зашептались громче, и я услышала, как в лечебную вошла Марта, остановилась у двери и молча смотрит на нас.

— Командор, — сказала ключница ровно, и в ее голосе было столько льда, что я удивилась, как он не тает на ее губах. — Заложнице пора в гостевую. У нее после обеда три свидетеля, и она не может принимать их здесь.

Радан опустил руку. Он посмотрел на меня в последний раз, и я увидела в его глазах что-то, чему я отказывалась верить. Не вину. Не злость. Что-то похожее на то, что человек чувствует, когда понимает, что его поступок уже стоил кому-то слишком дорого и обратного хода нет.

Он вышел. Марта подошла ко мне, подала чистый платок, и я вытерла руки, и платок стал серым от чужой крови и мази, и я скомкала его и сунула в карман, и третья буква на пальце горела под кожей, и я знала, что вечером, когда стемнеет, она проступит четче, и я снова перепишу ее углем в свой тайный лист, и завтра Радан будет знать, что я не забыла.

Я не пошла в гостевую сразу. Я задержалась у двери лечебной, потому что нужно было убрать за собой кровь. Брин когда-то учил меня этому жесту: кто бы ни вошел после тебя, он не должен видеть, что здесь было грязно. Я собрала бинты в оловянный таз, смыла остатки мази с рук над тазом, и вода стала серой, как утренний туман над плацом. Тая подала мне чистую тряпку, и я вытерла пальцы, и тряпка пахла лавандой и дымом, и я подумала, что сестра уже знает, чем пахнет дом командора, и от этого стало больнее, чем от самой крови.

Марта ждала в коридоре. Она не вошла, не позвала, просто стояла, и в тусклом свете факела ее лицо казалось вырезанным из того же дерева, что и ключи на ее поясе. Я подошла, и ключница молча пошла рядом, и наши шаги звучали в тишине как один.

— Степан выживет до утра, — сказала я.

— Это не мое дело, — ответила Марта. — Мое дело, чтобы ты была в своей комнате, когда придет твой первый свидетель.

— Мой свидетель придет через два часа, — ответила я. — И у меня в комнате три стула и стол. Этого хватит.

Марта не возразила. Она только чуть прибавила шагу, и я поняла, что она торопится не потому, что я опоздаю, а потому, что она не хочет, чтобы меня видели в коридоре гостевого крыла рядом с лечебной. Заложница чести, которая только что перевязывала раненого стражника, — это слух. Заложница чести, которую ведут в комнату под руку с ключницей, — это уже жалоба в совет.

Мы дошли до моей двери, и Марта отперла ее своим ключом, и я вошла, и комната была пуста, и на стуле у окна лежала записка. Не сложенная, просто лист, прижатый печатью. Печать была незнакомая: маленький дракон с обрезанным хвостом, такая же, как черная палочка-печать, которую Радан возил с собой для тайных приказов. У меня перехватило горло. Записка была от Радана, но он не мог оставить ее открыто. Это значило, что он знал: в доме есть кто-то, кто читает чужие бумаги, и этот кто-то мог зайти в мою комнату.

Я подняла лист. Почерк был его, я уже знала его руку по подписям в реестре. Всего две строки: «Прости, что втянул тебя в это. Завтра я пришлю Илью с бумагой. Сегодня ночью не снимай перчатки». Я перечитала записку дважды, потом положила на стол и прижала ладонью. Перчатки. У меня не было перчаток. Заложнице чести не полагалось перчаток, и Радан это знал. Он написал это не для того, чтобы я надела. Он написал это для того, чтобы кто-то, кто прочтет записку после него, подумал, что я должна их надеть, и не понял, зачем.

Я спрятала лист под половицу, рядом с реестром и монетами и кинжалом. Потом села на кровать и стянула с правой руки мокрую тряпку, которой перевязывала Степана. Третья буква на среднем пальце проступила четче, чем утром. Маленькая, кривая, похожая на рогатую Е. Я достала из-под половицы уголек и переписала букву в тайный лист, под теми двумя, что проявились вчера. Л. А. Е. Три буквы, и ни одного целого имени, и каждая ночь добавляла новую, и я не знала, чье это имя и зачем оно идет через мою кожу, и от этого руки стали холодными.

Бинт упал на пол, и Тая подняла его, не дожидаясь приказа. Я затянула узел на груди Степана, проверила, как сидит повязка под ключицей, и опустила рубаху обратно, расправив ткань по шву. Степан смотрел в потолок. Он не моргал, и это было хуже, чем кровь.

— Степан, — позвала я. — Степан, посмотри на меня.

Он повернул голову медленно, как будто шея была чужая.