Александр Витальиев – Палачиха для дракона. Договор чести (страница 10)

— Ты жив, — сказала я. — Ты не на плахе. Ты в лечебной. Лежи ровно.

Он сглотнул. Под кадыком прошло судорожное движение, и я положила ладонь ему на плечо, поверх мокрого бинта.

— Кто тебя ножом? — повторила я. — Ты знаешь.

— Не помню, — прошептал он. — Маска… без гильдейской печати.

Я убрала руку. В лечебной стало тихо, как в каземате перед выводом. Маска без печати. В гильдейском уставе это значило ровно одно: подделка. Кто-то вошел к приговоренному в личине палача, без знака гильдии, без права казни, и кольнул его. Не убил. Кольнул. Чтобы я не узнала его лица. Чтобы он не дожил до утра и не заговорил.

— Тая, — сказала я, не оборачиваясь. — Принеси Марту. Бегом, не стой.

Тая выскочила за дверь, и я услышала, как ее босые пятки стукнули по камню. Степан снова смотрел в потолок, и под ключицей у него проступила капля крови, не алая, темная. Шов держал, но натянулся.

Я села на табурет у стола, достала из кармана фартука уголек и маленький клочок пергамента, который всегда носила с собой для коротких записей. На клочке я быстро написала три строки: «маска без печати», «нож в каземате после моего ухода», «Степан жив, говорить не хочет». Подписала «Р.». Свернула трубкой.

Вернулась Тая, и за ней Марта, и Марта была уже без ключей, и это означало, что она пришла не как ключница, а как человек.

— Марта, — сказала я, вставая. — В лечебной оставаться нельзя. Если придут с обыском, его найдут. Живым. Это будет хуже, чем плаха. Переведешь его в комнату масок, в среднюю нишу, за мокрой рогожей. Там его никто искать не станет, туда боятся заходить.

Марта посмотрела на меня долго, и я не отвела взгляд. Она знала, что я говорю правду, и знала, что правда ей не нравится.

— Если я его уведу, — сказала она, — и если его там найдут, уведут меня.

— Если его здесь найдут, — ответила я, — уведут нас троих. И меня посадят в казематы рядом с ним. И я перестану быть заложницей чести, потому что заложница, в которой сидит живой свидетель, это уже улика, а не гостья.

Марта кивнула. Один раз. Она подошла к столу, взяла Степана под здоровую руку и подняла его, и он встал, шатаясь, и прижал ладонь к повязке. Кровь проступила сквозь бинт, и Тая охнула, и я шикнула на нее.

Писец поднял перо. — Тая, — сказала я, — бери его за плечи. Марта — за ноги. Идете тихо. Если встретите Варга, скажете, что ведете раненого в нижнюю караулку. Если встретите Иссу, скажете, что ведете раненого в баню. Вранье выбирайте по тому, кто ближе стоит.

Они вышли. Степан оглянулся на пороге, и я показала ему глазами: молчи. Он отвернулся.

Я осталась одна в лечебной. На столе осталась мокрая тряпка, бинт с ржавым пятном и клочок пергамента, который я не отдала. Я положила его на грудь Степана, под повязку, и теперь он ушел с моей запиской. Если его найдут, найдут и записку. Если записку найдут без него, она ничего не докажет.

Я вымыла руки в тазу. Вода была ледяная, и под ногтями остался черный угол. Я посмотрела на средний палец правой руки. Третья буква была на месте, кривая, похожая на рогатую Е, и кожа вокруг нее покраснела. Я сжала пальцы в кулак, и буква спряталась под костяшкой.

Из коридора пахнуло холодным камнем и дымом. Шаги были тяжелые, одиночные, без сопровождения стражи. Я узнала их по звуку, прежде чем дверь открылась. Радан вошел без стука, и на нем была серая рубаха, и волосы мокрые от дождя, и он посмотрел на пустой стол, и я увидела, как у него дрогнула скула.

— Где он? — спросил Радан. Голос был ровный, но нижняя губа чуть отстала от верхней.

— В безопасности, — ответила я. — На время.

Он сделал шаг к столу и остановился. На столе лежал бинт с ржавым пятном и таз с розовой водой. Он посмотрел на таз, потом на меня, и я поняла, что он считает в уме, как я его учила в долговой книге.

— Его перевязали в каземате до того, как ты пришла, — сказал он. — Кто-то заходил в казематы после полуночи.

— В маске без гильдейской печати, — сказала я. — Степан сказал. Я записала.

Я показала ему свой палец, и он увидел третью букву, и у него сузились глаза. Он знал, что значат буквы. Он не знал, что они идут через мою кожу, потому что я ему не говорила. Он догадывался. Я видела по тому, как он смотрел на мою руку, как на дверь, за которой кто-то стоит.

— Тебе нужна охрана, — сказал он.

— Мне нужна твоя подпись, — ответила я. — Под протоколом осмотра каземата. Сейчас, при мне и при Брине. Если ты подпишешь, что осмотр был, совет не сможет сказать, что я выдумала маску без печати. Если не подпишешь, совет скажет, что я вру, чтобы прикрыть собственную небрежность.

Он смотрел на меня. Я видела, как он перебирает в голове варианты, и каждый вариант был хуже предыдущего. Если он подпишет, он подтвердит, что в его казематах орудует чужая маска. Если не подпишет, меня обвинят в том, что я выдумала историю.

— Где Брин? — спросила я.

— В подвале, — ответил он. — У комнаты масок.

— Позови его, — сказала я. — И принеси лист. Я напишу протокол сама, твоим почерком, чтобы совет не сказал, что подделка. Подпишешь, где я покажу. И печать дракона без хвоста, у тебя в кармане, я знаю.

Он не двинулся. Он смотрел на мою правую руку, и я поняла, что он не решает про протокол. Он решает про другое. Про то, что моя кожа пишет его вину, пока он спит в соседней комнате. Про то, что я это знаю. Про то, что я ему этого не простила.

— Бумага, — повторила я. — Радан. Бумага.

Он моргнул. Вышел. Я слышала его шаги по коридору, и они были не такие ровные, как обычно. Он почти бежал.

Я осталась в лечебной одна, села на табурет Степана, и в тазу на дне осел розовый сгусток. Я подумала, что если Радан не вернется через четверть часа, я пойду к Брину сама, без его подписи, и поставлю свою печать, материнскую, с вензелем, и пусть совет объясняет, почему печать палачихи важнее печати дракона.

Вернулся он через десять минут. С листом, с чернильницей, с Брином за спиной. Брин держал ключ от комнаты масок и смотрел на меня так, будто я ему должна была остаться должна. Радан положил лист на стол, и я взяла его перо, и написала протокол его рукой, потому что за три ночи в долговой книге я выучила его наклон. Я писала: «Число. Лечебная палата. Осмотр раненого Степана Роева. Установлено: нападение в каземате после полуночи, лицом в маске без гильдейской печати. Ранение не смертельное. Свидетели: палачиха Риана Веш, ключник Брин Ушастый». Подписала его именем. Показала ему место для подписи.

Он подписал. Медленно, с нажимом на втором слоге, как будто хотел вдавить чернила в пергамент. Брин поставил свою печать, маленькую, тюремную, с совой. Я свернула лист, сунула за пазуху, под шнурок с печатью матери, и там уже лежала записка Радана про перчатки, и теперь их было две, и обе жгли кожу.

— Степан в комнате масок, — сказала я Радану. — За мокрой рогожей, в средней нише. Если его там найдут, уведут меня. Если меня уведут, реестр останется у тебя. Если реестр останется у тебя, совет проиграет.

Он смотрел на меня, и я видела, что он хочет сказать что-то про руку, про букву, про то, что он не спал три ночи, и каждую ночь кожа на моем пальце писала его имя. Он не сказал. Он кивнул и вышел, и Брин вышел за ним, и в лечебной стало тихо, и я села обратно на табурет, и положила грязные руки на колени, и ждала, пока вернется Тая.

Она вернулась через полчаса, босая, с мокрым подолом, и сказала, что Марта уложила Степана за рогожей, и что он молчит, и что кровь больше не идет. Я кивнула и велела ей идти на кухню и съесть миску каши, и она не стала спорить, и это было хуже всего, потому что Тая спорит всегда.

Я осталась в лечебной одна. На столе лежал бинт с ржавым пятном, и таз с розовой водой, и я подумала, что если завтра Степан заговорит, совет получит живого свидетеля. Если не заговорит, совет получит труп. Если труп, я перестану быть заложницей чести, потому что заложница, в казематах которой лежит чужой мертвец, это уже обвиняемая. Если заговорит, я перестану быть палачихой, потому что палачиха, из-за которой остался жить свидетель, это уже свидетельница против дома.

Я зажмурилась. Под веками стояла розовая вода, и в ней отражалась третья буква, кривая, похожая на рогатую Е. Я открыла глаза, вымыла таз, вытерла стол, выбросила бинт в печь. Потом вернулась к себе, и на стуле у окна лежала записка, и печать на ней была маленький дракон с обрезанным хвостом, и я знала, что Радан знает, и что я знаю, и что мы оба делаем вид, что не знаем.

Я подняла лист.

Лечебная палата пахла корой и старым деревом, и я не сразу поняла, что этот запах я теперь буду узнавать из-за двери. Тая сидела на табурете у стены, обхватив колени, и смотрела, как я пересчитываю бинты. Я не пересчитывала. Я не могла сосчитать, сколько раз за ночь на моем пальце проступила новая буква, и от этого руки дрожали, и бинт путался в пальцах.

Радан не перебил. — Тая, — сказала я тихо. — Сядь ровно. Иди сюда, помоги мне.

Она подошла, встала рядом, положила ладонь мне на плечо. Ладонь была теплая, кухонная, с мозолью от ножа. Я накрыла ее своей и сжала, коротко, один раз. Она не отняла. Это значило, что она больше не боится моих рук, и от этого у меня защипало в носу, и я отвернулась к столу.

— Слушай меня, — сказала я. — Сейчас придет Радан. Не командор. Радан. Он придет не как начальник, а как человек, который три ночи подряд спал у двери моей комнаты и не вошел. Если он войдет, ты выйдешь. Если он не войдет, ты останешься. В обоих случаях ты не смотришь ему в глаза и не отвечаешь ни на какие вопросы. Ты посудомойка, ты пришла за грязной посудой, ты не слышала ни слова. Поняла?